Виктор помнил. Был он тогда маленьким, дачный поселок казался ему просто огромным, сходить к дяде Рашиду за двести метров было целым приключением. Взяв деда за руку, они шагали мимо чужих заборов, живых изгородей, машин — а в конце этого пути ему всегда давали то конфету, то вкусный виноград. Дядя Рашид был очень худым, с блестящими глубоко посаженными глазами, постоянно в армейской рубашке; к мальчику он был добр, с дедом разговаривал почти всегда только о работе. Они оба когда-то служили вместе в госпитале, дед ведущим хирургом, а Рашид Ахмеров — ведущим терапевтом. Из когорты врачей, прошедших войну, они оставались в госпитале «последними зубрами». И вот за пару лет до бабушки дядя Рашид умер. Тихо, незаметно, у себя на даче.
— Я последний остался, — сказал дед памятнику, на котором дядя Рашид был изображен молодым капитаном в заломленной набок фуражке. — Держусь пока. Вот к Тонюшке приезжал. Да и про тебя не забыл.
Ахмеров, немного наклонив голову к плечу, молча смотрел перед собой с плиты.
— Врач был гениальный, — не поворачиваясь, сказал дед Виктору.
— Я знаю.
— Ты просто так знаешь, с моих слов, — дед покачал головой. — Это видеть было надо, как он работал. Как думал, как выводы делал. Говорят, в русской терапии было две школы — одна боткинская, вторая захарьинская. Боткин был гений осмотра, а Захарьин — гений анамнеза. Каждый в свою сторону весы перетягивал. А Рашид — он умел и то, и другое. В совершенстве. Сейчас все горазды терапевтов ругать. А ты попробуй, как раньше, в шестидесятые — тонометр, мутный снимок легких, фонендоскоп, термометр и анализ крови. Собери из всего этого диагноз. Привыкли к УЗИ, без МРТ жить не можете, пневмонии пульмонолог лечит, стенокардию кардиолог. Нет, я не против, — он развел руками, — но вы, ваше поколение, все дальше и дальше от больных уходите, кругом техника, техника, техника… Суперкомпьютеры какие-то, анализы сразу на тысячу показателей, алгоритмы, стандарты. А вот этот, — он указал на фотографию на памятнике, — до последних дней в госпитале ЭКГ сам читал, снимки сам смотрел, легкие и сердце выстукивал — выстукивал! — и, что самое важное, думал. И тебя я тоже всю жизнь учу — думай!
Виктор слушал, не перебивая.
— Не растеряйте это, — повернувшись к внуку, говорил дед. — Старую школу не профукайте. Пока мы живы… — он посмотрел на могилу Ахмерова, кашлянул. — Пока я жив. Спрашивай. Книги бери. Советуйся. Умей слышать, видеть. Пропедевтику еще помнишь? Границы сердца, верхушки легких? Печень руками пропальпируешь?
— Да помню, дед, — слегка возмутился Виктор. — Ну ты прям вообще меня недооцениваешь!
— Вот видишь, Рашид, — сказал дед, обращаясь к памятнику. — Возмущается. Значит, есть еще самолюбие у этого поколения. Будем надеяться, что не зря мы в них вкладывались.
Дед кивнул памятнику и решительно зашагал в сторону автомобиля. Виктор посмотрел ему вслед, взглянул еще раз на молодого Ахмерова, подмигнул ему зачем-то и пошел следом за дедом.
Ехали они с кладбища молча. Дед думал о чем-то своем, Виктор просто смотрел в окно.
— Тебя домой? — внезапно спросил дед. — Или я в гараж, а ты потом сам дойдешь?
— Можешь и в гараж, — пожал плечами Виктор. — Могу прогуляться.
…Пока дед открывал ворота, он все думал, спрашивать или нет. Дед слишком серьезно прошелся у могилы Ахмерова по профессиональным качествам внука, и на этом фоне просить помощи было несколько неловко.
«Но он же сам предлагал», — оправдывался перед собой Виктор. Тем временем дед въехал в гараж, закрыл замки, подошел к внуку и протянул ему руку для прощанья.
— Я, пожалуй, зайду, — решился, наконец, Виктор. — Спросить кое-что хочу.
Дед приподнял одну бровь.
— Ну тогда заходи, — он согласно кивнул. — На вот малину, неси.
Виктор взял кастрюльку и пошел к подъезду, на ходу машинально съев несколько ягод. Войдя в квартиру, дед направился на кухню, включил там чайник — старый, обыкновенный, на газовой плите, — а сам отправился в ванную. Виктор присел в комнате в кресло, закинул ногу на ногу, осмотрелся.
У деда, как всегда, был порядок. Ни грамма пыли на серванте, ни крошки на ковре. Пара книг на столе у его кресла, где он проводил большую часть времени, рядом телефон и фотография молодой бабушки — точно такая же, как на памятнике. На подоконнике несколько цветков в горшках; он не бросил за ними ухаживать, сохраняя в знак памяти. Рядом с цветами — несколько газет и пара рентгеновских снимков.
— Приходил кто-то? — спросил Виктор, когда дед вернулся.
— Петя, — ответил дед, поняв, о чем речь. — Искали с ним «суставную мышь». Нашли. Зря рентгенологи считают, что она не контрастная. Я вижу. А после меня и Петя увидел.
Он загремел на кухне кружками. Через три минуты чай был готов, дед принес свою кружку в комнату, подложил на стол сложенную газету, поставил.
— Ты за своей сам давай, слуг у нас нет.
Виктор встал, принес кружку и вазочку с вареньем, сел за стол напротив деда.
