Сам Терентьев все эти дни был, конечно же, подавлен и молчалив. Перевязки переносил молча — да, собственно, больно там особо и не было, Платонов работал на участках ожога четвертой степени совершенно свободно хоть скальпелем, хоть ножницами. И только к исходу десятого дня, после длительного химического воздействия салициловой мазью, он, наконец-то, добрался до жизнеспособных и кровоточащих участков. Сам пациент, не ожидая этого, внезапно охнул и отдернул руку.
— Мне нравится, — прокомментировал Платонов и попросил шарик со спиртом. Терентьев отреагировал на прикосновения в нескольких местах.
— Щипет, — сказал он, глядя в глаза доктора.
— Это лучшее, что я слышал за последние две недели, — ответил Виктор. — Юля, хлоргексидин с левомеколем на рану.
— А это там кость? — спросил Михаил. — Там, на дне.
И он дернулся правой рукой, чтобы указать на то, что было ему непонятно, но через мгновенье вспомнил, что указывать ему нечем, и убрал культю за спину, чтобы не видеть ее.
Медсестра мастерски наложила повязку и поместила руку на косынку. Терентьев встал, сказал: «Спасибо» и вышел в палату.
— Там действительно кость, — согласилась с ним Юля. — Хороший дефект получился.
Платонов понимал, что после очередной некрэктомии он откроет локтевую кость на большом участке, и защитить ее будет нечем. Вспомнился вопрос Рыкова: «Ну и зачем ты за нее так бился?»
— Легко спрашивать, когда у тебя две руки, — сам себе сказал Платонов, выйдя в коридор. — Когда ты сигарету можешь подкурить, стакан ко рту поднести, машиной управлять, женщину обнять.
Он уже не держал зла на сержанта за ту драку. Парень хлебнул сполна после этого, лишившись руки. Да и вторая пока под вопросом, но Виктор собрался бороться за нее до конца.
Именно поэтому он и пришел сегодня к деду — показать фотографии полученного дефекта и спросить совета. Так всплыла тема итальянской пластики.
Он с интересом прочитал историю вопроса, произнося вслух, словно пробуя на вкус, фамилии итальянских мастеров того времени — Густаво Бранка, Гаспаре Тальякоцци, Антонио Магниторо. Вместе они производили на человека из двадцать первого века впечатление небольшой, но очень продуктивной ячейки итальянской мафии, промышлявшей в пятнадцатом веке на Сицилии пересадками кожи. Однако постепенно это легкое веселое ощущение ушло, и Виктор проникся темой максимально глубоко.
Европа, пораженная сифилисом и проказой, была благодарна искусству этих хирургов, но церковь задавила полезные начинания мастеров Средневековья. Платонова удивил факт, что Тальякоцци был проклят инквизицией за свои опыты, а книги его сожжены. И все потому, что пластическая хирургия подобного рода «вмешивалась в работу Бога».
— Этот бред сплошь и рядом, — поделился Виктор с дедом впечатлением от прочитанного. — То кровь переливать — не богоугодное мероприятие. То прививки нам нельзя — бог не велит. То органы нельзя пересаживать… Сколько мусора у людей в головах.
— Ты читай, читай, — дед выслушал и указал пальцем на раскрытую книгу. — Экзамен мне сдавать не надо, но для общего развития очень помогает. Заодно сам подумай — если они в пятнадцатом веке такое делали, то почему ты в двадцать первом не сможешь?
Виктор вернулся к чтению, но где-то внутри понимал, что решение о пластике принято. Осталось только смоделировать все и обсудить с дедом несколько моментов.
Закончив чтение, он показал деду фотографии на телефоне. Нацепив очки, Владимир Николаевич, внимательно рассмотрел снимки, сделанные с нескольких ракурсов. На одном из них для масштаба Виктор положил рядом с рукой линейку.
Отложив телефон в сторону, он встал перед внуком, посмотрел на свою левую руку, согнул в локте так, чтобы ладонь смотрела вверх и прислонил к животу.
— Примерно вот так, — пояснил он свои действия.
— Выкраиваем с живота лоскут в виде перевернутой буквы «П» и пришиваем к краям раневого дефекта, — глядя на руку деда, медленно произнес Виктор.
— А потом накладываем гипсовую повязку Дезо через левое плечо, — дополнил дед. — Ну и можно еще промежуток между ножками буквы «П» максимально зашить почти до основания лоскута.
— И как долго все это будет в пришитом состоянии? — поинтересовался Виктор.
— Дней через десять берешь в неотложной хирургии кишечный зажим — он мягкий очень — и начинаешь тренировать питающую ножку лоскута. В первый день зажмешь на шестьдесят секунд, а потом будешь по минуте прибавлять ежедневно. В итоге еще через десять или пятнадцать дней, когда поймешь, что лоскут не бледнеет на зажиме, можешь его отрезать от живота и пришить свободный край.
Платонов смотрел сейчас на деда, как на волшебника, который буквально за мгновенье вылечил Терентьева.
— Культю хорошую сделали справа?
— К протезированию готов. Как с левой рукой разберемся, так в округ поедет.
— А его уголовные дела на каком этапе? — поинтересовался дед.
