— Прошу прощенья, — Петр Афанасьевич быстро сложил его и убрал в карман. — Кусать с руки ему неудобно, проще так вот, нарезать… Что такое имитационный?
— Кусок пластмассы, батя. Похож на руку от манекена, — унылым голосом ответил Михаил. — Я такое видел.
— Там хват присутствует, как минимум, — уточнил Платонов, — но не самостоятельный, а другой рукой. Зажать можно, как в клещи. Ключ, например.
— Или стакан, — усмехнулся Терентьев-младший. — Потому что кому я нужен буду на гражданке с таким вот…
Платонов присел на кровать охранника.
— Вообще-то еще можно руль держать, — возразил он. — Только на работу водителем не возьмут. Но свою водить сможешь. Был у деда моего мальчишка один, двенадцатилетний. Саша его звали…
— У деда? — спросил Петр Афанасьевич.
— Дед мой, Владимир Николаевич Озеров, тут ведущим хирургом много лет отработал, — пояснил Платонов. — И вот привезли ему мальчишку. Он на столб телеграфный залез зачем-то. И его током шарахнуло — ну, почти, как тебя, — он кивнул Михаилу. — Дед его прооперировал. Руку одну убрал точно так же, но приспособил остаток предплечья, как клешню, была раньше такая хитрая операция. Он даже ей мог ручку держать и однажды деду письмо написал с благодарностью. А на левой руке пришлось четвертый и пятый пальцы вычленить — и получилось, словно он такой родился. С тех пор прошло почти двадцать лет. У мальчишки этого семья, трое детей, он на земле работает, фермер местный, машину водит, трактор. Правда, спустя лет десять он себе на нормальный протез скопил — клешню убрали, протез наладили. К деду иногда в гости приходит, овощи с полей привозит, молоко. Всю жизнь ему благодарен. И мыслей о стакане у него никогда не возникало.
Михаил с отцом внимательно слушали Виктора. Петр Афанасьевич временами бросал взгляды на пустой правый рукав; Платонов видел это и старался говорить, как можно убедительнее.
— И раз уж речь зашла про Владимира Николаевича, то я сегодня пришел поговорить с вами об операции, которая должна будет частично восстановить левую руку. Подсказал мне ее дед, и он сам готов прийти поприсутствовать в операционной. Лично, так сказать, проконтролировать.
— Может, он сам и сделает? — спросил Михаил.
— Ты думаешь, мы только отрезать умеем? Ему уже восемьдесят шесть лет. Радоваться надо, что он такую операцию предложил — а уж исполнить ее мы в состоянии.
И он изложил вкратце суть итальянской пластики — снял с Терентьева майку, показал примерно то место, откуда выкроит лоскут.
— Конечно, в гипсе походить придется почти три недели, — покачал головой Платонов. — Но это единственное неудобство во всем задуманном.
— И когда вы все это… планируете? — уточнил Петр Афанасьевич.
— Неделя. Максимум десять дней — и рана будет готова к пластике. Раньше — нагноится и отвалится, позже — начнет эпителий с краев внутрь заползать, уменьшит полезную площадь. Если операция на воскресенье выпадет — не страшно, значит, в воскресенье и сделаем. Ожоговые раны такие — они про календарь не знают.
Платонов встал с кровати, сделал несколько шагов к двери, но остановился и обернулся.
— И вот еще что… Липатов… Тот, которому ты челюсть сломал, — он смотрел на Михаила. — Он до сих пор в стоматологическом отделении лежит. Его еще будут на страховку представлять, так что время есть.
— Есть время на что? — сквозь зубы спросил Михаил.
— На то, чтобы попробовать с ним договориться, — пояснил Виктор. — Ведь как-то не по-человечески выходит… Слишком много всего на тебя свалилось, чтоб еще и срок получить.
— Не буду я с ним договариваться, — буркнул Терентьев, но Петр Афанасьевич внезапно подошел к Платонову и сказал:
— Давайте не здесь.
Они вышли в коридор. Терентьев-старший посмотрел по сторонам, помедлил немного и сказал:
— Понимаете, следователь меня предупреждал — с Липатовым прямых контактов не иметь. Потому что… В общем, мне показалось, что следователь не то чтобы на моей стороне, но зла не желает. Он сказал мне, что Липатов может любой мой визит расценить как давление, и написать еще одно заявление. На этот раз — на меня. Мне, конечно, ничего за это не будет, но они могут запретить находиться с сыном… Я бы этого очень не хотел, вы же понимаете.
— И что вы предлагаете?
Петр Афанасьевич помялся немного, а потом ответил:
— А не могли бы вы… сами…
— Поговорить с Липатовым?
Терентьев-старший кивнул и посмотрел куда-то в пол. И тут Платонов по-настоящему разозлился.
— Да вы знаете, что из-за этой драки мне неполное служебное соответствие влепили, денег лишили и рапорт в Академию порвали? — вспылил он. — И вы мне предлагаете за сына вашего сейчас вступиться, как за родственника?
Петр Афанасьевич попытался дотронуться до руки Платонова, словно это могло уменьшить звук, но Виктор отмахнулся от него:
— Мне хватает того, что я его лечу, — поставил он точку в разговоре. — Нашли, блин, переговорщика.
Платонов развернулся и решительными шагами направился к выходу из отделения. В кабинете разрывался местный телефон. Рыкова не было на месте, Виктор взял трубку.
— Капитан Платонов… Да, товарищ полковник. Есть.
