Когда они сняли стерильные халаты и вышли из операционной, Петр Афанасьевич ждал их у дверей ординаторской. Увидев их, он молча встал, глядя на врачей с надеждой.
— Все сделали, — коротко сказал Рыков, доставая из заднего кармана ключ. — Ничего сверх того, о чем говорили.
Он открыл дверь, жестом предложил отцу зайти, в кабинете указал на диван.
— Сегодня его заберут в реанимацию, где он пробудет, я думаю, еще пару дней, — открыв окно, повернулся к Петру Афанасьевичу начальник. — Надо подстраховаться — все-таки, кроме ожога кистей, он еще получил общую электротравму. Понаблюдаем.
Петр Афанасьевич кивал чуть ли не каждому слову Рыкова, словно в них была какая-то стихотворная размерность.
— Лечить вашего сына в дальнейшем будет капитан Платонов, — Николай Иванович указал на Виктора. — Не смотрите, что молодой. Операцию выполнял именно он. И идея сохранить левую руку принадлежит тоже ему.
Терентьев встал с дивана и подошел к Виктору.
— Спасибо вам, — он пожал доктору руку, хотя тот даже не успел ее поднять навстречу. — Спасибо.
Платонов молча кивнул и немного отстранился — он не любил бесед на таком близком расстоянии.
— Когда я смогу с ним поговорить?
— Завтра, — Платонов хотел освободить свою руку, но Петр Афанасьевич не понимал этого и продолжал сжимать пальцы Виктора. — Пусть отдохнет после операции. В реанимацию вас пропустят, мы договоримся.
Наконец, ему удалось вырвать сжатую ладонь, и он отступил еще на шаг, после чего сел за свой стол, закрывшись от Терентьева экраном ноутбука хотя бы частично.
Петр Афанасьевич вздохнул, потом вынул из кармана мятый листочек бумаги и положил рядом с Платоновым.
— Это мой телефон… Если что. Завтра я приду, конечно.
Он помолчал, сделал пару шагов к двери, но потом снова повернулся и спросил куда-то в стену:
— А что теперь будет с его делом? Ну, за ту драку.
Рыков поднес ко рту сигарету, остановился на секунду, но все-таки щёлкнул зажигалкой, затянулся и только потом ответил:
— Отсутствие руки не позволяет служить в армии. А вот сидеть в тюрьме… Драка, потом побег. Сейчас будет, как в «Джентльменах удачи»: «За побег еще три припаяют».
Петр Афанасьевич, невесело усмехнулся, а потом вдруг спросил:
— Может, вам денег дать? У меня есть. Немного, но есть. Вы ж его все-таки…
— Что мы?! — швырнув в окно едва начатую сигарету, вдруг взвился Рыков. — Мы ему руку нахрен отрезали! Какие деньги? Кому? За что?
— Я не знаю, — отступил на шаг Терентьев. — Я подумал, что вы…
— Завтра приходите, — отрезал Николай Иванович. — В реанимацию. После семнадцати ноль-ноль. Деньги у него есть, ну надо же!..
Петр Афанасьевич зачем-то поклонился — немножко совсем, после чего, пятясь, вышел и аккуратно притворил дверь.
— Да что ж за день такой сегодня? — Рыков сел с размаху в свое кресло, немного прокатившись по полу. — Ладно, ты мне лучше скажи — придумал, что с левой рукой делать будешь?
Платонов отрицательно покачал головой.
— А что ж ты тогда за нее так боролся?
— Чтобы хоть чем-то от медпункта отличаться, — ответил Виктор. — А иначе зачем мы здесь вообще?
Рыков посмотрел на Платонова, потом на часы и сказал:
— Значит, так. Я домой. Ты за старшего. Операцию запишешь, ведущему доложишь. Ну чтоб не зря ты здесь, как говорится, вообще. Пишите письма, шлите переводы.
Он на скорую руку переоделся в офицерскую форму, хлопнул дверцей шкафа и ушел. Виктор посидел немного в тишине, прислушался к своим ощущениям, потом собрался с мыслями и начал печатать ход операции.
Внизу хлопнула дверь санитарной машины. Сержанта забрали в реанимацию.
Дед положил перед Виктором на стол несколько учебников.
— Вот почитай про итальянскую пластику.
— Прям итальянскую? — усмехнулся Платонов. — Я только итальянское диско знаю.
— Не паясничай, — сурово сказал дед. — Плохо, что ты в ожоговом отделении работаешь, а про такое ни сном, ни духом. Итальянские врачи еще в пятнадцатом веке этим занимались, между прочим. С руки на нос лоскуты пересаживали.
Виктор, конечно, несколько грешил против истины, говоря, что не слышал о таком — конечно, слышал. Название, суть, какие-то случаи из чужой практики. Сам никогда не делал. Да и знаком был с пластикой больше по работам хирургов девятнадцатого века и позже. В эпоху Возрождения для приобретения опыта он точно не заглядывал.
Речь об этом зашла спустя десять дней после ампутации у Терентьева. К тому времени культя прекрасно зажила, а вот на левой руке начал формироваться просто огромный дефект тканей с локтевой стороны. Виктор сделал одну некрэктомию, убедился окончательно, что кисть жива и питается из бассейна лучевой артерии — но получившаяся яма недалеко от сустава не давала ему покоя.
