— Пока неизвестно, — пожал плечами Виктор. — В палате с ним живет охранник из комендатуры — правила у них такие. То есть он под конвоем постоянно. Поесть, в туалет сходить — везде вместе. Охранник только в перевязочную не заходит. Конечно, ему с такими руками в тюрьме не место — это мое мнение. Возможно, у следователя другое.
Они помолчали. Дед присел обратно в свое кресло, взял одну из книг со стола, открыл, полистал, положил обратно.
— Был как-то в моей практике случай, — неожиданно сказал он, нарушив тишину. — Лет тридцать назад. Я уже и забыл про него, а вот поди ж ты. Один солдат в травматологии ударил медсестру. Он ей знаки внимания оказывал, а она ни в какую. Напился, утащил ее в процедурную и попытался объясниться еще раз, более предметно, если можно так сказать. И когда услышал очередное «нет», ударил ее. Она закричала, кровь из носа полилась — с переломом потом обошлось, но вначале показалось, что все гораздо хуже. На крик прибежали пациенты — из тех, что не на костылях. Оттащили его. Дежурный по части вызвал наряд, быстро оформили записку об аресте. И потом мы узнали, что он из машины сбежал. А что, собственно говоря, удивительного? Бортовой ЗИЛ, он сам пьяный еще, прыгай и беги. Разгильдяи из комендатуры ему даже наручники не надели. Прошло примерно дней пять, и поступает к нам в реанимацию солдат. Доставлен с железнодорожного вокзала. Пытался влезть в товарняк на маневровых путях, не удержался, упал. Лишился обеих рук. Я прихожу с обходом — а это наш Ромео. Лежит, смотрит в потолок, не моргает. Култышки на одеяло сложил, ни с кем не разговаривает… Пострадавшая медсестра потом приходила в реанимацию со следователем — она ж заявление на него писала. Посмотрела из дверей и даже заходить не стала. Заявление на следующий день забрала.
Дед замолчал. Виктор ожидал какого-то продолжения или морали во всей этой истории, но их не было. Владимир Николаевич закинул ногу на ногу и смотрел куда-то в окно, вспоминая прошлые дни.
— А ведь Липатов, которому он челюсть сломал, все еще в госпитале, — сказал то ли деду, то ли самому себе Платонов. Дед, не поворачивая головы, кивнул. — Скажу его отцу завтра. Может, договорятся. Правда, отец у Липатова из тех, что не договариваются.
— Ты говорил, он сына ради выборов в армию отправил? — уточнил дед.
— Да, так мне командир сказал.
— Ну вот ради выборов и договорится. Это ж такой ход сильный.
Платонов подумал и пришел к выводу, что дед отчасти прав. Великодушно простить инвалида, да еще, возможно, и поучаствовать в его судьбе — чем не трюк предвыборной компании?..
На следующий день он сказал Рыкову, что готов работать с левой рукой Терентьева сразу после очищения раны — то есть примерно через неделю.
— План операции готов, — загадочно объяснил он, не собираясь пока раскрывать все карты. — Потом, примерно через три недели, можно будет отправить его в окружной госпиталь для протезирования.
— Так уж и готов? — прищурил глаза Николай Иванович. — Небось, Владимир Николаевич тебе подсказал.
— Он и на саму операцию готов прийти, чтобы проконтролировать, — утвердительно кивнул Платонов. — Петр Афанасьевич появлялся сегодня, не видели?
— У сына в палате, — проинформировал Рыков. — Он там готов сутками торчать, как Тамара тогда у Ильяса. Прогоню, так и скажи ему. Здесь не санаторий.
— У парня руки нет, ему даже поесть нормально сложно. Я не говорю про все остальное — зубы почистить, штаны снять, — возразил Виктор. — Левая рука, конечно, есть, но функционирует она на тридцать процентов в кисти, это максимум.
— И нахрена она такая нужна? — наклонив голову, скептически спросил Рыков.
— Тридцать — лучше, чем ничего, — Платонов не хотел спорить, и поэтому направился к выходу из ординаторской. Он хотел поговорить с обоими Терентьевыми насчет пластики.
Охранник стоял у окна в коридоре, о чем-то беседуя с медсестрой. Она нехотя отвечала, не оборачиваясь. Платонов посмотрел на него вопросительно, указал на дверь.
— Надоело мне там, — сказал одетый в больничное парень. — В окно он без руки точно не сбежит. А отец с ним как с пятилетним — Мишенька то, Мишенька сё, Мишенька, скушай йогурт. Я не железный, я тоже жрать хочу, а он там натащил ему жратвы вагон. На меня смотрят, как на мебель — оно и понятно, я им своей физиономией про тюрьму каждую секунду напоминаю. Позвоню сегодня, попрошу замены. А то там думают, наверное, что в госпитале, как в доме отдыха…
Платонов выслушал и принял к сведению эту информацию. Потом вошел в палату и увидел, как отец нарезает сыну яблоко и дает по кусочку прямо в рот. Михаил иногда порывался взять яблоко правой рукой — но лишь махал пустым рукавом.
— Привыкнешь, — увидев эту попытку, сказал Виктор. — Я не успокаиваю, я лишь поясняю. Мозг пока не привык, что руки нет. Потом сделают протез в окружном госпитале, и заново будешь учиться все ей брать.
— А какой протез будет? — спросил отец, отложив в сторону нож и яблоко.
— Для начала обычный имитационный, — пояснил Платонов. — А вот ножичка тут быть не должно, охраннику влетит, если офицер придет с проверкой.
