— Слушай, как ты это делаешь, — риторически спросил он, опускаясь рядом на пол. — Ого, — сказал он через пару секунд осмотра. — Я так понимаю, все должно быть ровное, розовое, чистое. А оно какое-то серо-коричневое, словно оплавленное. А вон там текло. И, судя по тому, что я видел у тебя в отделении, текло прям струей.
Платонов и сам понял, что источников кровотечения несколько и что пока оно прекратилось.
— Дицинон сделал, — на немой вопрос ответил Ефремов. — Плазмы сейчас еще капнем. Но тебе разбираться, что с этим делать. Может, там и выше что-то есть.
— Я и сам понимаю, — встал с пола Платонов, отложив тубус на предусмотрительно положенную рядом впитывающую пеленку. — Узнать бы у него, что он с собой сделал…
— Думаешь, сам?
— Уверен. Не первый год в госпитале.
Они вдвоем положили Жданова ровно, тот что-то безвольно шептал себе под нос. Платонову послышалось что-то вроде «Саратов», «подумал» и еще раз «суки». В кармане завибрировал телефон. Высветился номер Шаронова.
«И откуда узнал?», — чертыхнулся Платонов. Понятно, что он должен был первым доложить, но бить в колокола, пока не ясно вообще ничего, ему никогда не нравилось. Хоть какое-то представление о пациенте надо было составить.
— Слушаю, Василий Петрович, — ответил Платонов на звонок, собравшись с мыслями.
— Доложи, — без предисловий начал тот.
— Рядовой Алексей Жданов, на лечении четырнадцатые сутки по поводу инфицированной раны стопы, к выписке не готовили, ибо работал на пищеблоке, безотказный, исполнительный, найден медсестрой в туалете на полу около часа назад. Осмотрен мной, телесных повреждений нет, кровотечение прямокишечное, до литра. Переведен в реанимацию, проводится интенсивная терапия…
— Смотрел? — перебил Шаронов.
— Конечно, смотрел, — кивнул Платонов. — Картина химического ожога сигмовидной и прямой кишки. Кровотечение аррозивное из подслизистых сосудов, в настоящий момент прекратилось. Сам он все еще в оглушении, понять, что с ним произошло, невозможно.
В телефоне стало тихо; было слышно, как ведущий хирург сопит в трубку.
— Колоноскопия?
— Не помешает. Я уверен, там и выше — то же самое. Думаю, он что-то выпил. Материт кого-то в бреду, говорит, что не видел чего-то.
— Так. Значит, слушай. С сестры объяснительную. С соседей по палате — тоже. Колоноскопия ему, по логике вещей, противопоказана из-за возможности перфорации, но вариантов у нас нет. Помрет до утра — нас всех повесят. Вызывай. По результату — перезвони. Я пока командиру доложу.
Разговор прервался.
«Умеет ведущий настроение поднять», — покачал Платонов головой, взял трубку местного телефона и распорядился вызвать эндоскописта. Через пару минут ему сообщили, что раньше утра никто не приедет.
— Она одна в графике, не может же человек месяц дома сидеть, привязанный к телефону и ждать. Сегодня пятница, предупредила, что уедет куда-то в район, на дачу, а там то ли связи нет, то ли она сама телефон отключила, — разъяснил дежурный врач. Осталось только кивнуть, вздохнуть и ждать утра.
Платонов подошел к Жданову, спустил одеяло до колен, согнул ему ноги. Колени разъезжались в стороны, но он оперся на них и положил руки на живот. Под пальцами было мягко, но в левых отделах живота, когда Платонов надавил чуть сильней, Жданову стало больно, он застонал и, как грудной ребенок при осмотре, хотел оттолкнуть руку Платонова.
— Что ж ты такого сделал с собой, Жданов?
Вопрос остался без ответа. Виктор встал возле головы, открыл пациенту рот, вытащил рукой в перчатке язык — чисто. В горле — тоже спокойно.
«Что бы там ни было, либо он это сразу в кишку пихал, либо во что-то заворачивал».
Представить себе солдата, делающего в одиночку ночью в туалете клизму кислотой, было сложно. Виктор перезвонил в отделение, поинтересовался тем, что написали в объяснительных. Всё было предсказуемо, как и при всех ЧП — свидетели видели, как Жданов, минут за пятнадцать до случившегося, вышел из палаты. В санузле вместе с ним никого не было.
— Наташа, я надеюсь, это не ты ему помогала? — спросил Платонов и тут же пожалел об этом. Медсестра возмутилась так, что пришлось отодвинуть трубку от уха. Ефремов, сидя в метре от него, оторвался от рисования карты, прислушался к тому, что доносилось из динамика, усмехнулся.
— Понял, извини. Не забудь все то, что ты мне сейчас говорила, в свою объяснительную записать. В приличной форме, если можно, — сказал Виктор в телефон, когда Наташа закончила возмущаться. — Утром чтобы все было у меня на столе. Стоп, нет, — вспомнил он про то, что в кабинете может все еще быть Инна, — на столе не надо. Отправь с дневальным в приемное отделение, пригодится мне на сдаче смены.
