Саша терпеливо напомнила себе, что он – не со зла, а просто очень хочет поймать убийцу девочки. «К тому же, он восхитительно сильно действовал в самолете». Она начала последовательно овеществлять смутные, неловкие предчувствия с озарениями в систему слов:
– Во-первых, он тоже любит Дикинсон – это известная английская затворница, поистине уникальная личность. Это – неспроста. Ее творчество и теперь спорно. Поклонники ее, как правило, несколько специфические люди. Полагаю, интерес к поэтессе у Алины возник от убийцы. Во-вторых, он считает, что, лишая жизни, делает добро, освобождает. Только я не понимаю… – она неожиданно в жесте самозащиты закрыла лицо руками, а потом опустила их, и растерянно посмотрела по сторонам. – Видишь ли, мне сложно представить, что он убил ее. Особенно – чужими руками.
– Но так и есть, иначе ему нет нужды в подставной предсмертной записке. Твои выводы и впрямь кажутся оторванными от вещественных подтверждений.
– Мысленно ставлю себя на место убийцы, чувствую его, ничего больше.
– Уилл Грэм – это детектив со способностью к эмпатии, – в голосе звучало легкое разочарование. – В любом случае, возьму твои размышления, если их можно так назвать, на вооружение при осмотре места преступления. Но в одном Дима оказался прав – они умственно ущербные, если сочли это самоубийством.
На едкое напоминание Саши, что первое время он также считал случай суицидом, Крис ответил:
– Я ошибался не более трех минут, а они застрянут во лжи на всю жизнь.
Последнее слово, разбившись на шелестящие, легкие перья обломков эхо, разлетелось тенями по комнате и осело тяжестью на сердце.
Виноват голос, проникновенно произносивший мрачные строки из бессмертного произведения Алана По. Этот голос был Саше знаком, но в реальность не вписывался. Ведь никогда он не звучал так живо и с настолько гибкими интонациями.
В стекла громогласно колотил ледяной дождь. Вытянутый, голубоватый прямоугольник света, повторяющий контур окна, озарял большую спальню. Кристиан уже давно молчал. Он сидел, повернувшись к девушке спиной, и даже просто ощущался иначе, живее, теснее к миру.
«Что случилось?»
– В чём смысл последней строчки? Ведь ты, несомненно, понимаешь. Уж ты – точно, и тем хуже для тебя. Так расскажи мне.
Не обнаруживая больше страха, не сомневаясь и не спрашивая, Саша сказала:
– Тень ворона является ловушкой, из которой не выбраться. Это отчаяние от понимания безвозвратно ушедшего времени счастья, не оставившего и следа надежды. Потому его душа никогда не покинет эту тень, она неразлучна с ней. Она, отчасти, и есть ворон, прилетевший, чтобы заставить человека нырнуть в нутро собственной бездны. Он взглянул в нее… Только обратно после такого уже не возвращаются.
– И что это за ворон, из-под крыла которого тебе не выбраться? – когда Кристиан обернулся, Саша была вынуждена сжать одеяло руками и опустить взгляд. Жизнь не шла ему и его глазам цвета мерцающей в сумерках нефти. Жизнь делала его неуместно существующим в масштабах повседневности и заставляла Сашу снимать в ответ маски.
– Веришь ли ты в бесконечность отчаяния? – это прозвучало почти как вызов.
– Я уверена, – ответила Саша, не поднимая глаз и максимально осторожно выбирая слова с целью отвечать конкретно и ясно, не вмешивая бессмысленные эмоции, – оно именно таково в последнюю секунду до того, как человек лишает себя жизни. Это единственное, что я знаю наверняка.
– И это – твой приговор.
– Кто приговорил меня? – спросила она протестующе, но Кристиан вышел, оставив за собой приоткрытую дверь, и Саша слышала удаляющиеся, медленные шаги, видела, что в коридоре разлилась ненормальная тьма. На кровати лежала в кровавой кляксе фенечка из бисера.
Кто-то оглушительно заколотил по окну, задребезжало стекло. Нервно дернувшись, девушка увидела промокшего насквозь, непомерно огромного ворона. Он резко каркнул, требуя, чтобы его впустили.
– Нет, – у нее получилось сердито и хрипло, но не слишком уверенно. – Ты мне не нужен.
