Я впервые увидел своего отца, когда мне было восемнадцать. И в ту же секунду я возненавидел за свет в его глазах, существующий лишь для того, чтобы внушать мне, какое я ничтожество по сравнению с ним.
Сопровождающий резко потянул за цепь, прикрепленную к моему ошейнику, и мое ослабевшее тело рухнуло. Запах гнилой соломы и досок, сквозь которые изливались ледяные лучи света. Я в сарае. Меня впервые вывели из карцера, и я был немного рад разнообразию вокруг.
Поднялся не сразу, тело едва слушалось, потрясенное прошлыми пытками.
– Встань. Яне исцелю твою душу, но могу показать верный путь для возможного изменения.
– Я не стану слушать человека, который верит в воображаемого друга и хочет заставить верить в него меня.
– Хорошо. К счастью, слушать тебе и не придется. Ты будешь приходить ко мне сюда, Лев. Приходить и просто смотреть. Потом спать.
– Меня пытались гипнотизировать, но до них дошла вся тщетность приложенных стараний. Теперь вы? Мои родители, должно быть, окончательно отчаялись. Всё потому, что я убил того сопляка? Бросьте, он бы не стал вторым Паганини или Эйнштейном, какой мне смысл ценить все жизни подряд? По земле нас ходят миллиарды. Индивидуальность – это миф, созданный для самоутешения нашего эго.
Не похоже, что он меня слушал, но мне было наплевать. Слова ядом текли с моих губ, сочились из сердца зловонием. Тогда я не чувствовал его и не знал многого. Если бы я был на месте отца, то убил бы нахального урода, который несет чушь под дулами оружия. Но он научил меня отличать смерть от жизни.
Много позже, работая в полиции, я тренировал себя быть автоматом. Автомат, видящий разницу между живым и неживым – чудо искусственного интеллекта. Только я всё равно двигался на ощупь, жадно искал в толпе демонов, вычислял их по мелочам и деталям – смятый блокнот, слишком сильно сжатые кулаки, запах, вчерашняя одежда…
Я понял, что меня мучает голод. Этот голод страшен. Похоть можно удовлетворить, жажду – тоже, усыпить месть или задушить любовь, но голод человека, который смотрит в бездну, утолить нельзя. И всё меркнет на фоне такого желания, прочие страсти кажутся мелкими, любовь – еще более ничтожной, чем ее считают даже теперь.
