Бесы полностью

Гм. А правда ли, что вы, — злобно ухмыльнулся он, — правда ли, что вы принадлежали в Петербурге к скотскому сладострастному секретному обще­ству? Правда ли, что маркиз де Сад мог бы у вас поучиться?¹ Правда ли, что вы заманивали и развращали детей? Говорите, не смейте лгать, — вскричал он, совсем выходя из себя, — Николай Ставрогин не может лгать пред Шато- вым, бившим его по лицу! Говорите всё, и если правда, я вас тотчас же, сейчас же убью, тут же на месте!

Я эти слова говорил, но детей не я обижал, — произнес Ставрогин, но только после слишком долгого молчания. Он побледнел, и глаза его вспых­нули.

Но вы говорили! — властно продолжал Шатов, не сводя с него сверка­ющих глаз. — Правда ли, будто вы уверяли, что не знаете различия в красоте между какою-нибудь сладострастною, зверскою штукой и каким угодно по­двигом, хотя бы даже жертвой жизнию для человечества? Правда ли, что вы в обоих полюсах нашли совпадение красоты, одинаковость наслаждения?

Так отвечать невозможно. я не хочу отвечать, — пробормотал Ставро- гин, который очень бы мог встать и уйти, но не вставал и не уходил.

Я тоже не знаю, почему зло скверно, а добро прекрасно, но я знаю, по­чему ощущение этого различия стирается и теряется у таких господ, как Став- рогины, — не отставал весь дрожавший Шатов, — знаете ли, почему вы тогда женились, так позорно и подло? Именно потому, что тут позор и бессмысли­ца доходили до гениальности! О, вы не бродите с краю, а смело летите вниз головой. Вы женились по страсти к мучительству, по страсти к угрызениям совести, по сладострастию нравственному. Тут был нервный надрыв. Вызов здравому смыслу был уж слишком прельстителен! Ставрогин и плюгавая, ску­доумная, нищая хромоножка! Когда вы прикусили ухо губернатору, чувство­вали вы сладострастие? Чувствовали? Праздный, шатающийся барчонок, чув­ствовали?

Вы психолог, — бледнел всё больше и больше Ставрогин, — хотя в при­чинах моего брака вы отчасти ошиблись. Кто бы, впрочем, мог вам доставить все эти сведения, — усмехнулся он через силу, — неужто Кириллов? Но он не участвовал.

Вы бледнеете?

Чего, однако же, вы хотите? — возвысил наконец голос Николай Всево­лодович. — Я полчаса просидел под вашим кнутом, и по крайней мере вы бы могли отпустить меня вежливо. если в самом деле не имеете никакой разум­ной цели поступать со мной таким образом.

Разумной цели?

Без сомнения. В вашей обязанности по крайней мере было объявить мне, наконец, вашу цель. Я всё ждал, что вы это сделаете, но нашел одну толь­ко исступленную злость. Прошу вас, отворите мне ворота.

Он встал со стула. Шатов неистово бросился вслед за ним.

Целуйте землю, облейте слезами, просите прощения![438] — вскричал он, схватывая его за плечо.

Я, однако, вас не убил. в то утро. а взял обе руки назад. — почти с болью проговорил Ставрогин, потупив глаза.

Договаривайте, договаривайте! вы пришли предупредить меня об опас­ности, вы допустили меня говорить, вы завтра хотите объявить о вашем бра­ке публично!.. Разве я не вижу по лицу вашему, что вас борет какая-то гроз­ная новая мысль. Ставрогин, для чего я осужден в вас верить во веки веков? Разве мог бы я так говорить с другим? Я целомудрие имею, но я не побоял­ся моего нагиша, потому что со Ставрогиным говорил. Я не боялся окарика­турить великую мысль прикосновением моим, потому что Ставрогин слушал меня. Разве я не буду целовать следов ваших ног, когда вы уйдете? Я не могу вас вырвать из моего сердца, Николай Ставрогин!

Мне жаль, что я не могу вас любить, Шатов, — холодно проговорил Николай Всеволодович.

Знаю, что не можете, и знаю, что не лжете. Слушайте, я всё поправить могу: я достану вам зайца!

Ставрогин молчал.

Вы атеист, потому что вы барич, последний барич. Вы потеряли разли­чие зла и добра, потому что перестали свой народ узнавать. Идет новое поко­ление, прямо из сердца народного, и не узнаете его вовсе ни вы, ни Верховен- ские, сын и отец, ни я, потому что я тоже барич, я, сын вашего крепостного ла­кея Пашки. Слушайте, добудьте Бога трудом; вся суть в этом, или исчезнете, как подлая плесень; трудом добудьте.

Бога трудом? Каким трудом?

Мужицким. Идите, бросьте ваши богатства. А! вы смеетесь, вы бои­тесь, что выйдет кунштик?¹

Но Ставрогин не смеялся.

Вы полагаете, что Бога можно добыть трудом, и именно мужицким? — переговорил он, подумав, как будто действительно встретил что-то новое и се­рьезное, что стоило обдумать. — Кстати, — перешел он вдруг к новой мыс­ли, — вы мне сейчас напомнили: знаете ли, что я вовсе не богат, так что нечего и бросать? Я почти не в состоянии обеспечить даже будущность Марьи Тимо­феевны. Вот что еще: я пришел было вас просить, если можно вам, не оста­вить и впредь Марью Тимофеевну, так как вы одни могли бы иметь некоторое влияние на ее бедный ум. Я на всякий случай говорю.

Хорошо, хорошо, вы про Марью Тимофеевну, — замахал рукой Ша­тов, держа в другой свечу, — хорошо, потом само собой. Слушайте, сходи­те к Тихону.

К кому?