Бесы полностью

Отечеству, человечеству и студентам. Николай Всеволодович, я прочел в газетах биографию об одном американце. Он оставил всё свое огромное со­стояние на фабрики и на положительные науки, свой скелет студентам, в тамош­нюю академию[457], а свою кожу на барабан, с тем чтобы денно и нощно выбивать на нем американский национальный гимн². Увы, мы пигмеи сравнительно с по­летом мысли Северо-Американских Штатов; Россия есть игра природы, но не ума. Попробуй я завещать мою кожу на барабан, примерно в Акмолинский пе­хотный полк, в котором имел честь начать службу, с тем чтобы каждый день вы­бивать на нем пред полком русский национальный гимн, сочтут за либерализм, запретят мою кожу. и потому ограничился одними студентами. Хочу завещать мой скелет в академию, но с тем, с тем, однако, чтобы на лбу его был наклеен на веки веков ярлык со словами: «Раскаявшийся вольнодумец». Вот-с!

Капитан говорил горячо и уже, разумеется, верил в красоту американского завещания, но он был и плут, и ему очень хотелось тоже рассмешить Николая Всеволодовича, у которого он прежде долгое время состоял в качестве шута. Но тот и не усмехнулся, а, напротив, как-то подозрительно спросил:

Вы, стало быть, намерены опубликовать ваше завещание при жизни и получить за него награду?

А хоть бы и так, Николай Всеволодович, хоть бы и так? — осторожно вгляделся Лебядкин. — Ведь судьба-то моя какова! Даже стихи перестал пи­сать, а когда-то и вы забавлялись моими стишками, Николай Всеволодович, помните, за бутылкой? Но конец перу. Написал только одно стихотворение, как Гоголь «Последнюю повесть», помните, еще он возвещал России, что она «выпелась» из груди его[458]. Так и я, пропел, и баста.

Какое же стихотворение?

«В случае, если б она сломала ногу»!

Что-о?

Того только и ждал капитан. Стихотворения свои он уважал и ценил без­мерно, но тоже, по некоторой плутовской двойственности души[459], ему нрави­лось и то, что Николай Всеволодович всегда, бывало, веселился его стишка­ми и хохотал над ними, иногда схватясь за бока. Таким образом достигались две цели — и поэтическая и служебная; но теперь была и третья, особенная и весьма щекотливая цель: капитан, выдвигая на сцену стихи, думал оправдать себя в одном пункте, которого почему-то всего более для себя опасался и в ко­тором всего более ощущал себя провинившимся.

«В случае, если б она сломала ногу», то есть в случае верховой езды. Фантазия, Николай Всеволодович, бред, но бред поэта: однажды был пора­жен, проходя, при встрече с наездницей и задал материальный вопрос: «Что бы тогда было?» — то есть в случае. Дело ясное: все искатели на попятный, все женихи прочь, морген фри, нос утри¹, один поэт остался бы верен с раздавлен­ным в груди сердцем. Николай Всеволодович, даже вошь, и та могла бы быть влюблена, и той не запрещено законами. И, однако же, особа была обижена и письмом, и стихами. Даже вы, говорят, рассердились, так ли-с; это скорбно; не хотел даже верить. Ну, кому бы я мог повредить одним воображением? К тому же, честью клянусь, тут Липутин: «Пошли да пошли, всякий человек достоин права переписки», — я и послал.

Вы, кажется, предлагали себя в женихи?

Враги, враги и враги!

Скажите стихи, — сурово перебил Николай Всеволодович.

Бред, бред прежде всего.

Однако же он выпрямился, протянул руку и начал:

Краса красот сломала член И интересней вдвое стала, И вдвое сделался влюблен Влюбленный уж немало[460].

Ну, довольно, — махнул рукой Николай Всеволодович.

Мечтаю о Питере, — перескочил поскорее Лебядкин, как будто и не было никогда стихов, — мечтаю о возрождении. Благодетель! Могу ли рас­считывать, что не откажете в средствах к поездке? Я как солнца ожидал вас всю неделю.

Ну нет, уж извините, у меня совсем почти не осталось средств, да и за­чем мне вам деньги давать?..

Николай Всеволодович как будто вдруг рассердился. Сухо и кратко пере­числил он все преступления капитана: пьянство, вранье, трату денег, назна­чавшихся Марье Тимофеевне, то, что ее взяли из монастыря, дерзкие письма с угрозами опубликовать тайну, поступок с Дарьей Павловной и пр., и пр. Ка­питан колыхался, жестикулировал, начинал возражать, но Николай Всеволо­дович каждый раз повелительно его останавливал.

И позвольте, — заметил он наконец, — вы всё пишете о «фамильном позоре». Какой же позор для вас в том, что ваша сестра в законном браке со Ставрогиным?

Но брак под спудом, Николай Всеволодович, брак под спудом, роковая тайна. Я получаю от вас деньги, и вдруг мне задают вопрос: за что эти деньги? Я связан и не могу отвечать, во вред сестре, во вред фамильному достоинству.