Бесы полностью

Вот-с, — указал он кругом, — живу Зосимой[452]. Трезвость, уединение и нищета — обет древних рыцарей[453].

Вы полагаете, что древние рыцари давали такие обеты?

Может быть, сбился? Увы, мне нет развития! Всё погубил! Верите ли, Николай Всеволодович, здесь впервые очнулся от постыдных пристра­стий — ни рюмки, ни капли! Имею угол и шесть дней ощущаю благоденст­вие совести. Даже стены пахнут смолой, напоминая природу. А что я был, чем я был?

Ночью дую без ночлега, Днем же, высунув язык, —

по гениальному выражению поэта![454] Но. вы так обмокли. Не угодно ли бу­дет чаю?

Не беспокойтесь.

Самовар кипел с восьмого часу, но. потух. как и всё в мире. И солнце, говорят, потухнет в свою очередь.[455] Впрочем, если надо, я сочиню. Агафья не спит.

Скажите, Марья Тимофеевна.

Здесь, здесь, — тотчас же подхватил Лебядкин шепотом, — угодно бу­дет взглянуть? — указал он на припертую дверь в другую комнату.

Не спит?

О нет, нет, возможно ли? Напротив, еще с самого вечера ожидает и, как только узнала давеча, тотчас же сделала туалет, — скривил было он рот в шут­ливую улыбочку, но мигом осекся.

Как она вообще? — нахмурясь, спросил Николай Всеволодович.

Вообще? Сами изволите знать (он сожалительно вскинул плечами), а те­перь. теперь сидит в карты гадает.

Хорошо, потом; сначала надо кончить с вами.

Николай Всеволодович уселся на стул.

Капитан не посмел уже сесть на диване, а тотчас же придвинул себе другой стул и в трепетном ожидании принагнулся слушать.

Это что ж у вас там в углу под скатертью? — вдруг обратил внимание Николай Всеволодович.

Это-с? — повернулся тоже и Лебядкин. — Это от ваших же щедрот, в виде, так сказать, новоселья, взяв тоже во внимание дальнейший путь и есте­ственную усталость, — умилительно подхихикнул он, затем встал с места и на цыпочках, почтительно и осторожно снял со столика в углу скатерть. Под нею оказалась приготовленная закуска: ветчина, телятина, сардины, сыр, малень­кий зеленоватый графинчик и длинная бутылка бордо; всё было улажено чи­сто, с знанием дела и почти щегольски.

Это вы хлопотали?

Я-с. Еще со вчерашнего дня, и всё, что мог, чтобы сделать честь. Марья же Тимофеевна на этот счет, сами знаете, равнодушна. А главное, от ваших щедрот, ваше собственное, так как вы здесь хозяин, а не я, а я, так сказать, в виде только вашего приказчика, ибо все-таки, все-таки, Николай Всеволодо­вич, все-таки духом я независим! Не отнимите же вы это последнее достояние мое! — докончил он умилительно.

Гм!.. вы бы сели опять.

Блага-а-дарен, благодарен и независим! (Он сел.) Ах, Николай Всеволо­дович, в этом сердце накипело столько, что я не знал, как вас и дождаться! Вот вы теперь разрешите судьбу мою и. той несчастной, а там. там, как бывало прежде, в старину, изолью пред вами всё, как четыре года назад! Удостоивали же вы меня тогда слушать, читали строфы. Пусть меня тогда называли вашим Фальстафом из Шекспира, но вы значили столько в судьбе моей!.. Я же имею теперь великие страхи, и от вас одного только и жду и совета и света. Петр Степанович ужасно поступает со мной!

Николай Всеволодович любопытно слушал и пристально вглядывался. Очевидно, капитан Лебядкин хоть и перестал пьянствовать, но все-таки на­ходился далеко не в гармоническом состоянии. В подобных многолетних пья­ницах утверждается под конец навсегда нечто нескладное, чадное, что-то как бы поврежденное и безумное, хотя, впрочем, они надувают, хитрят и плутуют почти не хуже других, если надо.

Я вижу, что вы вовсе не переменились, капитан, в эти с лишком четы­ре года, — проговорил как бы несколько ласковее Николай Всеволодович. — Видно, правда, что вся вторая половина человеческой жизни составляется обыкновенно из одних только накопленных в первую половину привычек.

Высокие слова! Вы разрешаете загадку жизни![456] — вскричал капитан, на­половину плутуя, а наполовину действительно в неподдельном восторге, по­тому что был большой любитель словечек. — Из всех ваших слов, Николай Всеволодович, я запомнил одно по преимуществу, вы еще в Петербурге его высказали: «Нужно быть действительно великим человеком, чтобы суметь устоять даже против здравого смысла». Вот-с!

Ну, равно и дураком.

Так-с, пусть и дураком, но вы всю жизнь вашу сыпали остроумием, а они? Пусть Липутин, пусть Петр Степанович хоть что-нибудь подобное изре­кут! О, как жестоко поступал со мной Петр Степанович!..

Но ведь и вы, однако же, капитан, как сами-то вы вели себя?

Пьяный вид и к тому же бездна врагов моих! Но теперь всё, всё прое­хало, и я обновляюсь, как змей. Николай Всеволодович, знаете ли, что я пишу мое завещание и что я уже написал его?

Любопытно. Что же вы оставляете и кому?