Бесы полностью

А коли так, коли вы настолько развиты, что можете и это понять, то по­зволю себе прибавить, что если теперь обратилась прямо к вам и пришла в вашу квартиру, то отчасти и потому, что всегда считала вас далеко не подле­цом, а, может быть, гораздо лучше других. мерзавцев!..

Глаза ее засверкали. Должно быть, она много перенесла кое-чего от каких- нибудь «мерзавцев».

И, пожалуйста, будьте уверены, я над вами вовсе не смеялась сейчас, за­являя вам, что вы добры. Я говорила прямо, без красноречия, да и терпеть не могу. Однако всё это вздор. Я всегда надеялась, что у вас хватит ума не надое­дать. Ох, довольно, устала!

И она поглядела на него длинным, измученным, усталым взглядом. Ша- тов стоял пред ней, через комнату, в пяти шагах, и робко, но как-то обновлен- но, с каким-то небывалым сиянием в лице ее слушал. Этот сильный и шерша­вый человек, постоянно шерстью вверх, вдруг весь смягчился и просветлел. В душе его задрожало что-то необычайное, совсем неожиданное. Три года раз­луки, три года расторгнутого брака не вытеснили из сердца его ничего. И, мо­жет быть, каждый день в эти три года он мечтал о ней, о дорогом существе, когда-то ему сказавшем: «люблю». Зная Шатова, наверно скажу, что нико­гда бы он не мог допустить в себе даже мечты, чтобы какая-нибудь женщина могла сказать ему: «люблю». Он был целомудрен и стыдлив до дикости, счи­тал себя страшным уродом, ненавидел свое лицо и свой характер, приравни­вал себя к какому-то монстру, которого можно возить и показывать лишь на ярмарках. Вследствие всего этого выше всего считал честность, а убеждени­ям своим предавался до фанатизма, был мрачен, горд, гневлив и несловоохот­лив. Но вот это единственное существо, две недели его любившее (он всегда, всегда тому верил!), — существо, которое он всегда считал неизмеримо выше себя, несмотря на совершенно трезвое понимание ее заблуждений; сущест­во, которому он совершенно всё, всё мог простить (о том и вопроса быть не могло, а было даже нечто обратное, так что выходило по его, что он сам пред нею во всем виноват), эта женщина, эта Марья Шатова вдруг опять в его доме, опять пред ним. этого почти невозможно было понять! Он так был пора­жен, в этом событии заключалось для него столько чего-то страшного и вме­сте с тем столько счастия, что, конечно, он не мог, а может быть, не желал, бо­ялся опомниться. Это был сон. Но когда она поглядела на него этим изму­ченным взглядом, вдруг он понял, что это столь любимое существо страдает, может быть, обижено. Сердце его замерло. Он с болью вгляделся в ее черты: давно уже исчез с этого усталого лица блеск первой молодости. Правда, она всё еще была хороша собой — в его глазах, как и прежде, красавица. (На са­мом деле это была женщина лет двадцати пяти, довольно сильного сложения, росту выше среднего (выше Шатова), с темно-русыми пышными волосами, с бледным овальным лицом, большими темными глазами, теперь сверкавши­ми лихорадочным блеском.) Но легкомысленная, наивная и простодушная прежняя энергия, столь ему знакомая, сменилась в ней угрюмою раздражи- тельностию, разочарованием, как бы цинизмом, к которому она еще не при­выкла и которым сама тяготилась. Но главное, она была больна, это разглядел он ясно. Несмотря на весь свой страх пред нею, он вдруг подошел и схватил ее за обе руки:

Marie. знаешь. ты, может быть, очень устала, ради Бога, не сердись. Если бы ты согласилась, например, хоть чаю, а? Чай очень подкрепляет, а? Если бы ты согласилась!..

Чего тут согласилась, разумеется соглашусь, какой вы по-прежнему ре­бенок. Если можете, дайте. Как у вас тесно! Как у вас холодно!

О, я сейчас дров, дров. дрова у меня есть! — весь заходил Шатов, — дрова. то есть, но. впрочем, и чаю сейчас, — махнул он рукой, как бы с отча­янною решимостию, и схватил фуражку.

Куда ж вы? Стало быть, нет дома чаю?

Будет, будет, будет, сейчас будет всё. я. — Он схватил с полки револь­вер.

Я продам сейчас этот револьвер. или заложу.

Что за глупости и как это долго будет! Возьмите, вот мои деньги, коли у вас нет ничего, тут восемь гривен, кажется; всё. У вас точно в помешанном доме.

Не надо, не надо твоих денег, я сейчас, в один миг, я и без револьвера.

И он бросился прямо к Кириллову. Это было, вероятно, еще часа за два

до посещения Кириллова Петром Степановичем и Липутиным. Шатов и Ки­риллов, жившие на одном дворе, почти не видались друг с другом, а встреча­ясь, не кланялись и не говорили: слишком долго уж они «пролежали» вместе в Америке.

Кириллов, у вас всегда чай; есть у вас чай и самовар?

Кириллов, ходивший по комнате (по обыкновению своему, всю ночь из угла в угол), вдруг остановился и пристально посмотрел на вбежавшего, впро­чем без особого удивления.

Чай есть, сахар есть и самовар есть. Но самовара не надо, чай горячий. Садитесь и пейте просто.

Кириллов, мы вместе лежали в Америке. Ко мне пришла жена. Я. Давайте чаю. Надо самовар.

Если жена, то надо самовар. Но самовар после. У меня два. А теперь бе­рите со стола чайник. Горячий, самый горячий. Берите всё; берите сахар; весь. Хлеб. Хлеба много; весь. Есть телятина. Денег рубль.