Бесы полностью

Шатов застал Кириллова, всё еще ходившего из угла в угол по комнате, до того рассеянным, что тот даже забыл о приезде жены, слушал и не понимал.

Ах да, — вспомнил он вдруг, как бы отрываясь с усилием и только на миг от какой-то увлекавшей его идеи, — да. старуха. Жена или старуха? По­стойте: и жена, и старуха, так? Помню; ходил; старуха придет, только не сей­час. Берите подушку. Еще что? Да. Постойте, бывают с вами, Шатов, минуты вечной гармонии?

Знаете, Кириллов, вам нельзя больше не спать по ночам.

Кириллов очнулся и — странно — заговорил гораздо складнее, чем даже

всегда говорил; видно было, что он давно уже всё это формулировал и, может быть, записал:

Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чув­ствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не зем­ное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не мо­жет перенести. Надо перемениться физически или умереть. Это чувство ясное и неоспоримое[783]. Как будто вдруг ощущаете всю природу и вдруг говорите: да, это правда. Бог, когда мир создавал, то в конце каждого дня создания говорил: «Да, это правда, это хорошо»[784]. Это. это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что люби­те, о — тут выше любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд — то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что сто­ит. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически. Я думаю, человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель до­стигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы Божии[785]. Намек. Ваша жена родит?

Кириллов, это часто приходит ?

В три дня раз, в неделю раз.

У вас нет падучей?

Нет.

Значит, будет. Берегитесь, Кириллов, я слышал, что именно так паду­чая начинается. Мне один эпилептик подробно описывал это предваритель­ное ощущение пред припадком, точь-в-точь как вы; пять секунд и он назначал и говорил, что более нельзя вынести. Вспомните Магометов кувшин, не успев­ший пролиться, пока он облетел на коне своем рай[786]. Кувшин — это те же пять секунд; слишком напоминает вашу гармонию, а Магомет был эпилептик[787]. Бе­регитесь, Кириллов, падучая!

— Не успеет, — тихо усмехнулся Кириллов.

VI

Ночь проходила. Шатова посылали, бранили, призывали, Marie дошла до последней степени страха за свою жизнь. Она кричала, что хочет жить «не­пременно, непременно!» и боится умереть. «Не надо, не надо!» — повторя­ла она. Если бы не Арина Прохоровна, то было бы очень плохо. Мало-пома­лу она совершенно овладела пациенткой. Та стала слушаться каждого слова ее, каждого окрика, как ребенок. Арина Прохоровна брала строгостью, а не лас­кой, зато работала мастерски. Стало рассветать. Арина Прохоровна вдруг вы­думала, что Шатов сейчас выбегал на лестницу и Богу молился, и стала сме­яться. Marie тоже засмеялась злобно, язвительно, точно ей легче было от это­го смеха. Наконец Шатова выгнали совсем. Наступило сырое, холодное утро. Он приник лицом к стене, в углу, точь-в-точь как накануне, когда входил Эр- кель. Он дрожал как лист, боялся думать, но ум его цеплялся мыслию за всё представлявшееся, как бывает во сне. Мечты беспрерывно увлекали его и бес­прерывно обрывались, как гнилые нитки. Из комнаты раздались наконец уже не стоны, а ужасные, чисто животные крики, невыносимые, невозможные. Он хотел было заткнуть уши, но не мог и упал на колена, бессознательно по­вторяя: «Marie, Marie!» И вот наконец раздался крик, новый крик, от кото­рого Шатов вздрогнул и вскочил с колен, крик младенца, слабый, надтресну­тый. Он перекрестился и бросился в комнату[788]. В руках у Арины Прохоровны кричало и копошилось крошечными ручками и ножками маленькое, красное, сморщенное существо, беспомощное до ужаса и зависящее, как пылинка, от первого дуновения ветра, но кричавшее и заявлявшее о себе, как будто тоже имело какое-то самое полное право на жизнь. Marie лежала как без чувств, но через минуту открыла глаза и странно, странно поглядела на Шатова: совсем какой-то новый был этот взгляд, какой именно, он еще понять был не в силах, но никогда прежде он не знал и не помнил у ней такого взгляда.

Мальчик? Мальчик? — болезненным голосом спросила она Арину Про­хоровну.

Мальчишка! — крикнула та в ответ, увертывая ребенка.

На мгновение, когда она уже увертела его и собиралась положить поперек кровати, между двумя подушками, она передала его подержать Шатову. Marie, как-то исподтишка и как будто боясь Арины Прохоровны, кивнула ему. Тот сейчас понял и поднес показать ей младенца.

Какой. хорошенький. — слабо прошептала она с улыбкой.

Фу, как он смотрит! — весело рассмеялась торжествующая Арина Про­хоровна, заглянув в лицо Шатову. — Экое ведь у него лицо!

Веселитесь, Арина Прохоровна. Это великая радость. — с идиотски блаженным видом пролепетал Шатов, просиявший после двух слов Marie о ребенке.