Грандье потупился. Отчасти – потому что вспомнил уроки латыни и брошенную им рыдающую Филиппу; отчасти из страха, как бы вид торжествующих врагов не ожесточил его сердце и не заставил забыть, что Бог – здесь, рядом с ним.
Кто-то коснулся плеча Грандье. Это был Ла Гранж, капитан гвардейцев. Он просил прощения за то, что ему надлежало исполнить. Получив прощение, Ла Гранж пообещал: во-первых, обреченному дадут слово перед смертью, а во-вторых, его задушат прежде, чем вспыхнет пламя. Грандье поблагодарил молодого человека, тот отвернулся, чтобы велеть палачу готовить петлю.
Тем временем святые отцы занимались изгнанием бесов.
– Воззрите на Крест Господень, бегите, тьмы врагов; победил Лев от колена Иудина, корень Давидов; изгоняю тя, исчадие, из хвороста сего, именем Господа Отца Всемогущего, именем Иисуса Христа Спасителя нашего, именем Духа Святого…
Монахи кропили хворост, поленья, солому, тлеющие угли в жаровне, что стояла наготове; кропили землю, кропили воздух, кропили осужденного, палачей и зрителей. Клялись: на сей раз никакие бесы не предотвратят страданий богомерзкого Грандье; на сей раз боль телесная достигнет пределов выносимого. Грандье предпринял несколько попыток обратиться к собравшимся, но, стоило ему раскрыть рот, монахи плескали ему в лицо святой водой, а то и били по губам железным Распятием. Если Грандье удавалось увернуться от удара, монахи торжествовали – как же, теперь всем видно, что колдун отвергает Спасителя. В течение всего процесса экзорцизма отец Лактанс выкрикивал:
–
Латинское словцо запало в память зрителей; кошмарный и недолгий остаток своей жизни францисканец в Лудене за глаза назывался не иначе как отцом Дикасом.
–
В тысячный раз Грандье повторил, что сознаваться ему не в чем. И добавил:
– Теперь благословите меня и дайте мне умереть.
Благословлять Лактанс отказался, что возмутило толпу. Действительно, то была неслыханная, антихристианская жестокость. С неохотой отец Лактанс полез по вязанкам хвороста и поцеловал Грандье в щеку.
– Иуда! – донеслось из толпы, и несколько новых голосов подхватили: – Иуда! Иуда!
Лактанс расслышал, как его называют. В приступе неконтролируемой ярости он спрыгнул на землю, схватил пук соломы, поджег и ткнул этим факелом в лицо своей жертве. Пусть сознается, кто он такой есть на самом деле! Слуга дьявола! Пусть сознается, пусть объявит всем, кто его хозяин!
– Отче, – произнес Грандье со смирением, которое столь резко и странно контрастировало с истеричной злобой обвинителей. – Совсем скоро я узрю Господа, коему ведомо, что я говорил только правду.
– Сознайся! – взвизгнул Лактанс. – Сознайся! Тебе жить осталось считаные мгновения.
– Считаные мгновения, – медленно проговорил Грандье. – Считаные мгновения – и я отправлюсь на иное судилище, страшное и праведное; скоро и ты, отче, последуешь туда за мною.
Не желая слышать более ни слова, отец Лактанс своим соломенным факелом поджег основание костра. При ярком дневном свете пламя было почти невидимым. Быстро и бесшумно поползло оно по хворосту, стало разрастаться, загудело. Отец Архангел, находившийся с другой стороны столба, тотчас последовал примеру отца Лактанса. В недвижном знойном воздухе заголубела тонкая струйка дыма. Через несколько секунд с веселым потрескиванием, какое сопровождает обычно распитие пунша (как славно, как уютно глядеть на пылающую чашу зимним вечером!), занялась вязанка хвороста.
Грандье услышал эти звуки, обернулся. Сбоку от него весело плясало пламя.
– Разве такой конец вы мне обещали? – выкрикнул он, обращаясь к Ла Гранжу. В голосе были отчаяние и возмущение.
Божественное присутствие куда-то делось. Рядом с Грандье, здесь и сейчас, не стало ни Господа Бога, ни Иисуса Христа – только животный страх.
Ла Гранж обругал монахов, попытался погасить пламя. Но занялось уже по всему диаметру, да вдобавок отец Транквиль тыкал соломенным факелом за спиной Грандье, а отец Лактанс поджигал новый пук соломы.
– Душите его! – распорядился Ла Гранж, а зрители подхватили:
– Душите его, душите!
Палач метнулся за удавкой, но оказалось, кто-то из капуцинов под шумок хитро запутал веревку. Пока ее распутали – стало поздно. Между палачом и жертвой, которую он намеревался избавить от последней агонии, теперь гудело пламя, колыхалась завеса дыма. Святые отцы кропили огонь – в хворосте ведь могли оставаться бесы:
– Изгоняю тя, исчадие ада…
Вода шипела на раскаленных поленьях, мигом превращалась в пар. Из самого буйства огненных языков донесся вопль. Ясно: молитвы начали действовать. Монахи на минуту отвлеклись от своего занятия, вознесли хвалу Господу; затем, вдохновленные успехом, с удвоенной энергией продолжили бесогонство.
– Низвержен дракон великий, змий древний, весь мир совративший…
Тут, буквально из ниоткуда, появилась огромная черная муха, с разгону ударила отца Лактанса промеж глаз и упала прямо на раскрытый требник. Муха – да еще величиной с грецкий орех! А ведь Вельзевул известен как Повелитель мух!
Отец Лактанс возвысил голос, желая заглушить гул пламени:
