В День Сошествия Святого Духа, в 1638 году, Транквиль проповедовал в последний раз. Еще два или три дня он с грехом пополам служил мессу, затем слег с недугом определенно психосоматического характера – что не мешало ему, недугу, быть смертельным. «Он исторгал из своей утробы нечистоты, кои могли быть только свидетельствами сговора с дьяволом… Всякий раз, когда он пытался принять хотя бы немного пищи, бесы вызывали у него столь сильную рвоту, что оная могла умертвить и самого здорового из людей». Вдобавок Транквиль страдал от головных болей и болей в сердце, «подобные коим по силе не описаны ни у Галена, ни у Гиппократа». К концу недели таких мучений «его рвота сделалась столь зловонною, что слуги были вынуждены незамедлительно выносить горшки, наполнявшие комнату неистребимым смрадом». В понедельник после Святой Троицы[83] было решено причастить отца Транквиля. Бесы покинули тело умирающего – но лишь затем, чтобы вселиться в священника, который его причащал, преклонив колена у ложа. Новоиспеченный одержимый впал в ярость – пришлось полудюжине коллег схватить его и удерживать от нечестивых пинков, коими бедняга так и норовил наградить еще теплый труп.
Зато уж в гробу отец Транквиль был великолепен. «Едва закончилась заупокойная служба, народ хлынул ко гробу. Одни прикладывали к усопшему четки, другие норовили отрезать клочок савана, дабы он хранился в доме как священная реликвия. Столь велика была толчея, что гроб треснул. Мертвое тело каждый тянул в свою сторону, не желая уходить с пустыми руками. Святой отец остался бы нагим, если бы несколько именитых горожан не защитили его от непотребного поклонения черни, коя, искромсав саван, чего доброго, взялась бы разбирать на сувениры и самое тело».
Клочки Транквилева савана, пепел человека, которого Транквиль замучил и сжег заживо… В каждом явлении – двойной смысл. Колдун умер как мученик; его палач был святым – но таким святым, в котором обитал Вельзевул. Одно ясно: фетиш есть фетиш. Одолжите-ка ваш ножик, любезный, а сами беритесь за ножницы. Помилуйте! Только после вас!
Грандье сгорел – но никуда не делись Еазас и Уголь Разврата, да и Забулон ни капельки не присмирел. Как такое возможно, у большинства в голове не укладывалось. На самом деле, все было логично: если остается причина, будут и следствия. Истерию урсулинок свели к бесноватости каноник Миньон и другие экзорцисты; они же теперь эту бесноватость поддерживали. Дважды в день, кроме воскресений, одержимые монахини выполняли набор привычных трюков. Со смертью великого колдуна их состояние не улучшилось, а даже ухудшилось – впрочем, этого следовало ожидать.
К концу сентября Лобардемон сообщил Ришелье, что обратился к иезуитам. Иезуиты славились ученостью и проницательностью. Признание урсулинок одержимыми, если оно прозвучит из иезуитских уст, «будет принято публикой за истину, и никто уже более не посмеет отрицать одержимость».
Многие иезуиты, в том числе генерал ордена Муцио Вителески, до сих пор вежливо отказывались иметь что-либо общее с луденской одержимостью. Однако теперь их загнали в угол. За приглашением Лобардемона незамедлительно последовал королевский указ. А за королем, разумеется, стоял Ришелье.
И вот 15 декабря 1634 года четверо отцов-иезуитов прибыли в Луден. Среди них был Жан-Жозеф Сюрен. Отец Боир, архиепископ Аквитанский, предписал Сюрену проводить сеансы экзорцизма; правда, потом внял совету ордена и отменил назначение. Было поздно: Жан-Жозеф успел выехать из Марена. Назначение осталось за ним.
