Неизмерима пропасть между разлагающимся телом еще живого человека и великолепием его личности. У Жюля де Готье встречаем выражение «угол мадам Бовари»; этот угол, отделяющий факт от фантазии, составляет сто восемьдесят градусов. Для поколения, воспитанного на аксиоме, что монархам, священникам и вельможам власть дана свыше (отсюда и вечное стремление проткнуть пузырь их раздутых претензий), случай кардинала Ришелье был образцом этакой притчи. Спесь рано или поздно дождется возмездия. Омерзительная вонь, черви, жиреющие на живом трупе, современниками кардинала принимались как должное – заслужил! В последние часы Ришелье, когда мощи уже не приносили облегчения, когда врачи признали свое бессилие, появилась старуха-крестьянка. О ней шла слава целительницы, вот ее и призвали к умирающему. Бормоча заклинания, ведунья дала Его высокопреосвященству свое проверенное снадобье – четыре унции конского навоза, растворенные в пинте белого вина. Тот, кто распоряжался судьбами чуть ли не всей Европы, отдал Богу душу, ощущая вкус фекалий.
К моменту встречи с сестрой Жанной кардинал Ришелье находился в зените славы – но был уже тяжко болен, терпел физические страдания и постоянно нуждался в медицинской помощи. «В тот день Его высокопреосвященство перенес кровопускание, и все двери его замка в Рюэле были закрыты даже для епископов и маршалов Франции; нас, однако, провели в аванзалу, хотя сам кардинал лежал в постели». После ужина («он был бесподобен, а прислуживали нам пажи») настоятельницу вместе с урсулинкой, которая ее сопровождала, пригласили в опочивальню Ришелье для преклонения колен и получения благословения от преосвященнейшей руки; обе женщины как бухнулись на колени перед ложем, так и стояли, ни за что не желая занять стулья. С большим трудом их удалось усадить по-человечески. («Спор между вежливостью с его стороны и смирением – с нашей, продолжался немало времени, но в конце концов я была вынуждена повиноваться».)
Ришелье начал разговор с ремарки, что настоятельница весьма обязана Господу Богу, который избрал ее, в наш век прискорбного неверия, для страданий во славу Церкви, обращения душ и противостояния злу.
Сестра Жанна разразилась панегириком: она и вверенные ей урсулинки никогда не забудут великой милости Его высокопреосвященства, ибо, покуда весь мир считал урсулинок мошенницами, Его высокопреосвященство был им не только отцом, но и матерью, и защитником, и хранителем.
Кардинал не позволил ей докончить. Не его должны благодарить, а, напротив, он в огромном долгу перед Провидением – за шанс, который был ему предоставлен (заодно со средствами), чтобы помочь сокрушенным. (Эти слова, отмечает сестра Жанна, Ришелье произнес «с восхитительным изяществом и сладостной любезностью».)
Затем Ришелье спросил, нельзя ли ему взглянуть на священные письмена, выведенные на руке сестры Жанны. Вслед за письменами настала очередь бальзама. Сорочка была извлечена и развернута. Прежде чем взять ее в руки, Ришелье благоговейно снял ночной колпак; затем приник лицом к сорочке и воскликнул: «Что за дивный аромат!» и дважды поцеловал реликвию. Далее, держа ее в пальцах «со священным восторгом», приложил к ковчегу, стоявшему на ночном столике – вероятно, в надежде подзарядить старые реликвии энергией божественного бальзама. По просьбе Ришелье сестра Жанна описала (наверно, в сто двадцатый раз) чудо своего исцеления, затем преклонила колени, чтобы получить второе благословение. Аудиенция подошла к концу. Назавтра Его высокопреосвященство послал сестре Жанне пятьсот крон в качестве компенсации дорожных расходов.
