К сожалению, визит в Сен-Жермен стал последним ярким событием – дальше все пошло на некоторый спад. Даже двухчасовая аудиенция с архиепископом Санским, даже тридцатитысячная толпа, даже беседа с папским нунцием, назвавшим сорочку «одной из чудеснейших реликвий, когда-либо виденных в Церкви Божией» и добавившим, что он просто отказывается понимать, «почему гугеноты упорствуют в своей слепоте, когда им явлено доказательство истин, ими отторгаемых».
Сестра Жанна со своей спутницей покинула Париж 20 июня; привычные уже толпы народу, прелаты и важные персоны ждали их на каждом этапе пути. В Лионе, которого паломницы достигли через две недели, их посетил архиепископ кардинал Альфонс де Ришелье, старший брат Первого министра. Вообще-то родители братьев планировали, что старшенький станет мальтийским рыцарем. Но мальтийские рыцари, все без исключения, обязаны уметь плавать, Альфонс же этому так и не выучился. Пришлось ему удовольствоваться семейной епархией в Люсоне, кою он вскоре оставил, решившись стать монахом-картузианцем. Когда младший брат получил власть, Альфонса забрали из монастыря Гранд-Шартрёз, сделали архиепископом – сначала в Эксе, затем в Лионе, и пожаловали кардинальской шляпой. Альфонс Ришелье имел репутацию идеального прелата; правда, был подвержен приступам безумия. В «критические дни» он надевал пунцовую робу, шитую золотом, и объявлял себя Богом Отцом. (Это у Ришелье было семейное – некоторые историки считают, что младшему брату иногда мнилось, будто он – конь.)
Интерес кардинала Альфонса к священным именам оказался сродни интересу врача к симптомам редкой болезни. Не удастся ли стереть буквы подручными средствами? Кардинал вооружился ножницами и начал бы опыт, если бы сестра Жанна не «осмелилась произнести: „Монсеньор, вы причиняете мне боль”». Тогда кардинал послал за настоящим врачом и велел соскоблить письмена. «Я снова воспротивилась, сказавши: „Монсеньор, лица, стоящие выше меня, не давали распоряжений на подобные опыты”. Кардинал спросил, кто же эти лица». Сестра Жанна ответила, да так, что живо пресекла все дальнейшие попытки хирургического вмешательства. Лицом, стоявшим выше нее, оказался кардинал-герцог, младший брат кардинала Альфонса.
А назавтра состоялась встреча совсем неожиданная – в Лионе, оказывается, находился отец Сюрен. Он уже побывал в Анси и возвращался домой. Пораженный немотой истерической природы, кою сам он относил на счет бесовских козней, отец Сюрен молился об избавлении на могиле святого Франциска Сальского – увы, тщетно. Визитантки города Анси гордились священной реликвией – сушеной кровью своего покровителя; ее предусмотрительно собирал слуга Франциска, когда цирюльник делал господину кровопускания. Аббатиса, Жанна де Шанталь, так прониклась к Сюрену, что отщипнула ему ценной крови. Сюрен проглотил ее. На мгновение кровь подействовала – он воскликнул: «Иисус Мария!» Но больше не смог произнести ни слова.
После непродолжительной дискуссии отцы-иезуиты города Лиона решили: пускай Сюрен и его спутник, отец Фома, поворачивают обратно в Анси, пускай сопровождают к могиле святого Франциска двух урсулинок. По пути в Гренобль произошло некое событие, которое сестра Жанна квалифицировала как «экстраординарное». Только отец Фома завел «Прииди, Дух Животворящий» – отец Сюрен стал ему вторить. С того момента он (по крайней мере, некоторое время) говорил без заминок.
По приезде в Гренобль отец Сюрен не замедлил воспользоваться своим вновь обретенным даром речи – прочел целый ряд вдохновенных проповедей, в коих превозносил бальзам святого Иосифа и священные письмена на руке сестры Жанны. Было в этом спектакле что-то прискорбное и одновременно возвышенное. Единственный актер, любя Господа с жаром и самоотречением, страстно убеждал паству в благости зла и истинности лжи. Вещая с амвона, отец Сюрен растрачивал последние ресурсы своей изнуренной плоти, подвергал опасности разум, и без того балансировавший на грани разрушения – а все для чего? Для того, чтобы убедить слушателей: убийство свершилось в соответствии с законом, истерию монахини получили свыше, а мошенничество и подлог творят чудеса. Конечная цель проповедей, понятно – прославление Господа. Однако субъективная нравственность намерений должна поддерживаться объективной и практической нравственностью результатов. Можно сколько угодно желать добра; но, если действовать в отрыве от реальности (со всем, что из этого вытекает), последствия будут чудовищные. Своей доверчивостью и упорным отрицанием такого понятия, как человеческая психология, если только она не объяснена в терминах устаревшей догмы, субъекты вроде Жан-Жозефа Сюрена гарантируют: брешь между традиционной религией и развивающейся наукой рискует достичь фатальных глубины и ширины. Как человек одаренный, Сюрен не имел права на глупость (во всяком случае, на ту степень глупости, которую демонстрировал). Он превратил себя в мученика на религиозной стезе, что не извиняет факта: вектор Сюренова рвения был направлен не туда, куда следовало[92].
