– Давай просто проверим, – сказала Маша. – Город послал мне Варвару в ответ на Моровицу. Варвару, главную защитницу Киева от всех черных смертей. И она излечила меня… Она излечит весь Город. Ведь именно молния, небесный огонь, по нашим славянским верованиям, и выжигает бесов болезни. Небесный огнь символизировал и наш купальский костер, в котором наши предки сжигали одежду больных, а вместе с ней и сами хвори. И даже плуг, который режет землю во время ритуала опахивания, символизирует эту самую огненную молнию.
– Не понимаю, – упрямо мотнула головой Даша Чуб. – Если Варвара такая вся из себя небесная молния, почему она не спасла свой монастырь, когда его разрушали большевики? Почему не выжгла их молнией? Почему позволила им все разрушить?
– А почему со временем все чудеса прекратились? – ответила Маша вопросом на вопрос.
– Потому что они обидели святую Варвару? Отрезали ей голову?
– Нет, потому что, сделав это, они утратили веру.
И образ, и житие Варвары-Мученицы настолько уже полны поэзии, сами по себе… что поэзии, в том же смысле, дальше уже нечего делать; это житие – само, как поэма.
– Теперь ты знаешь, за что твой дядька в башню меня поместил… – в назначенный час Федор пришел проведать приятеля на монастырскую стену. – Когда он Петра к нам в монастырь не пустил, я в сердцах признался, что знаю эту тайну, и всем расскажу. Вот он меня и запер.
– А потом ты сбежал.
Федор отрицательно покачал головой.
Убогую одежду послушника он успел поменять на новый сюртук и цилиндр, запах ладана сменил на благоухающий одеколон, обзавелся цепочкой с часами и совсем другим выражением физиономии – счастливым, другим взглядом очей – с восторгом устремленным в свое прекрасное будущее.
– Дядька твой целый кошель золотых мне дал, чтобы я ушел из обители и больше носа сюда не казал. И молчал. На том и порешили. Актерствовать пойду. Или в цирюльники – хорошеньких барышень завивать буду. Куаферный салон свой открою. У цирюльников Киева тоже покровитель архангел Михаил! Или к вдовице своей в Житомир отправлюсь, полагаю, она примет меня и без архиерейского сана…
– Да, теперь мне понятно все, – сказал Алексей.
Вот какая беда случилась с приятелем, вот отчего он богохульствовал и прекословил без меры – вот что за бес вселился в него!
– Зря ты в келью к отцу Александру полез. Он твою веру убил.
– А твою что ли – нет? Ты все еще веришь?… После такого? – изумился Федор.
– Я видел ее.
– Кого ты видел? Сон, приведение… Вот, гляди, я, убегая, ее все же украл, – показал он Алеше сребную обетницу с раки – ногу их звонаря, висевшую теперь у него на цепочке часов как брелок. – Ну и что, наказала меня громом и молнией твоя святая Варвара? Я ведь видел ее мощи. Лежит, вся сморщенная, маленькая, как двенадцатилетняя девочка… И никакая она не девушка… так… Да еще и безголовая!
– Не смей! – Алексей с размаху ударил его.
Ударил так сильно, что Федор едва удержался на монастырской стене. Но, как ни странно, приятель не осерчал, а даже напротив – впервые взглянул на Алешу со странным уважением.
– А кто тебя знает, блаженный, – помолчав, сказал он, и по его голосу Алексей понял, что сумел поколебать неверие Федора. – Может, ты и видел… может такому как ты она и являлась. Только один ты у нас такой на весь монастырь. В общем, не поминай меня лихом… Или, хочешь, пойдем со мной? Сбежим отсюда вместе?
– Я никогда не брошу ее, – сказал Алексей. – Никогда.
После крестного хода холера пошла на убыль. И третьего дня на стенах домов Города Киева появились объявления:
«Благодарение Всевышнему! Свирепствовавшая по Киевской губернии болезнь холера очень уменьшилася».
А на следующий день хоронили старца Пафнутия. Судьбами божьими скончив временное свое житие, тело его обрело долгожданный покой на кладбище в Феофании.
И, как обычно, исполняя послушание в храме, Алеша невольно поглядывал на опустевшую скамью, вспоминал горячие слова старца, но не смел судить того, кто стоит нынче перед Высшим судом.
– Варвара, – тихо сказал Алексей, – ты слышишь меня? Прости нас всех… прости нас…
А потом он увидел ее.
И отчего-то совсем не удивился.
Святая Варвара сидела на месте старца Пафнутия, печально опустив голову, глядя в свой большой золотой потир – чашу для причастия, с которой ее обычно и изображали на всех иконах.
– Не печалься, – попросил Алексей, не в силах придумать оправдания для своих предшественников. – Они не хотели обидеть тебя… Они хотели спасти веру.
– В тот день они и потеряли ее, – грустно сказала Варвара. – И не о себе я печалюсь – о вас. Падет скоро ваш монастырь.
– Отчего?
– Вот ваша вера.
Варвара встала, подошла к нему и показала свою чашу – на дне было совсем немного влаги. Ее нежное полудетское личико казалось растерянным и слегка удивленным.
