— Очень интересно следить за ее лицом, — продолжал невозмутимый Антонио, — это она с ним. А это — когда он отошел. Как будто две разные женщины. Такое двуличие подозрительно. Я не сомневался, что ей от него что-то нужно. С первого момента своего появления здесь она приклеилась к Ричарду Оорлу.
На экране они шли по полосе прибоя, Зела запрыгнула на большой плоский камень, протянула руки и растрепала ему волосы. Лицо у нее было совершенно счастливое. Потом он снимал ее с камня, держа на весу, на полусогнутых руках, и медленно, как пушинку, опуская ее все ниже и ниже, пока ее лицо не приблизилось к его лицу, и ее губы не встретились с его губами. Флоренсия поняла, что не может на это смотреть. Конечно, она была выше ревности и выше зависти. Ей просто было больно.
Кадры неумолимо мелькали. У нее с Ричардом все было как-то по-другому, не так ярко, не так радостно, он не наслаждался ею так изысканно, так неторопливо и так жадно. Да и сама она была не так прекрасна, как эта маленькая золотоволосая женщина, созданная именно для того, чтобы ею наслаждались.
Лицо у Зелы действительно менялось, когда Ричард отходил. На нем появлялись усталость и разочарование. Никакого праздника, никакой радости. Тоска и пустота. И это было ее настоящее лицо.
— Тони, ты препарируешь бедную девочку как лягушку! — не выдержала Флоренсия, — никому не дано залезть другому в душу.
— Да, — сказал он хмуро, — препарирую. И буду препарировать. Пока она не скажет нам сама, что ей здесь нужно.
— А если ничего?
— Ничего?.. Посмотри сюда.
Флоренсия увидела кухню в доме Ричарда и Зелу, на этот раз с его сыном. Они целовались у раскрытого окна, за которым хлестал дождь.
— Любвеобильная дамочка, не правда ли? — усмехнулся Антонио, — только на этот раз в мышеловке Ольгерд.
— После того, как ты развелся с Эльгой, ты стал неисправимым циником.
— Обрати внимание, — все так же невозмутимо продолжал Антонио, — всё то же самое. Это она с ним. А это — без него. Как будто ее кто-то включает и выключает… Я не сомневался, что все дело в Ричарде, он, знаешь ли, экземпляр… Но когда она так запросто переключилась на его сына, я впал в задумчивость.
— По-твоему, дело в Ольгерде?
— Нет. Дело в том, что ей все равно, кто. Оба Оорлы.
— Оорлы, — повторила Флоренсия, — древний род, возможно, что речь идет о какой-то их родовой ценности? Но зачем такой сложный путь? В конце концов, эту вещь можно было просто украсть. Это было бы даже порядочнее, чем вот так притворяться… если их вообще волнуют нравственные категории.
— Если речь о вещи, то да, — согласился Антонио, — и то, если знать, где она находится и на что похожа.
— По-твоему, они сами не знают, что ищут?
— Именно. Либо это не вещь, а просто какая-то родовая тайна.
— Постой-постой… — Флоренсия покачала головой, — мы слишком далеко зашли в своих предположениях. Тут что-то не так.
— Что? — недовольно спросил Антонио.
— Я не могу пока сказать. Мне кажется, я что-то такое увидела, что показалось мне странным. Но мне сейчас трудно сосредоточиться. Перебрось мне эти записи на мой компьютер, я просмотрю дома еще раз.
— Хорошо. Только смотри быстрее. Мне кажется, что у нас мало времени.
— Тони, она не похожа на хладнокровного исполнителя некоего плана. Это я могу сказать сразу. Как врач и как женщина.
— Она слишком хороша, чтобы быть просто случайной жертвой. Это я говорю тебе как мужчина.
«Мы все тут случайные жертвы», — подумала Флоренсия, — «и я, и Ричард, и Ольгерд, и Конс, и Алина, и она сама».
— Я подумаю, Тони, — сказала она, — и попробую поговорить с ней. Со мной она откровеннее, чем с вами, мужчинами.
Мир после ночной грозы выглядел хмурым и притихшим, как с похмелья. Флоренсия чувствовала себя старой, мудрой и несчастливой. Она летела домой, рассекая серые облака, и не могла привести свои чувства в порядок, так они были противоречивы. Мудрая женщина говорила в ней, что на все это надо смотреть отстранено, сочувствовать, конечно, но только не себе, а другим. И попытаться понять, что же все-таки происходит. А глупая и обиженная девчонка просто тупо и занудно спрашивала изнутри: «Почему же меня-то никто никогда так не любил?! Все только уважали».
Одна сцена из увиденного вызывала у нее особое чувство. Зела стоит на высоком камне, а он медленно, растягивая удовольствие, любуясь ею, опускает ее к себе на грудь. Надо иметь очень сильные руки, чтобы так, как ребенка, удерживать ее на весу…
Дома все было по-прежнему: чистота, порядок, гармония. Конс в своей комнате слушал музыку. «Верди. „Дон Карлос“. Ария короля Филиппа», — машинально отметила про себя Флоренсия. Мощная тоскливая мелодия пришлась ей как раз под настроение.
— Как дела, Конс? — спросила она обычным бодрым голосом, когда запись кончилась.
— Как обычно, — ответил он.
— Жалоб нет?
— Есть, — усмехнулся он, — темно.
— Ты ел что-нибудь?
— Нет. Трудно есть незнакомую пищу. Но если ее еще и не видишь!
— Скажи мне, что тебе больше нравилось, я приготовлю.
— Какое на тебе платье? — вдруг спросил он, — красное?
— Зеленое, — ответила она хмуро.
— Странно. Мне показалось, что красное.
