Кофе он заварил скверно. Хотя, наверно, старался. Новая кофеварка была ничем не лучше старой, которую он разбил. Не любила Конса земная техника…
— Боже ты мой, — проговорила Флоренсия отчаянно, — вам всем нужна эта женщина… Из-за нее вы все метаетесь по галактике, как очумелые: ты, Ольгерд, Леций, Ричард… Ему кажется, что он летит спасать сына. Неправда! Он летит за ней… И ты торопишься вовсе не к Лецию. Ты тоже торопишься к ней. Интересно только, кому из вас она достанется?
— Она моя, — уверенно и хмуро сказал Конс, — тут и думать нечего. Здесь, на Земле, я еще мог сомневаться. Но там, на Наоле, она принадлежит мне.
— Тошно слушать, — заявила Флоренсия, — лучше оставим эту тему.
— Нет, ты послушай, — с вызовом продолжил Конс, — раз сама начала. Послушай, Фло! Я купил ее у Тостры за немыслимую цену. Речь не о деньгах. Мы расплачиваемся своей жизнью. Так вот, считай, что половину жизни он из меня вытянул. За эту куклу с мягким телом и пустыми глазами. Почему этого не сделал светлейший Леций, я не знаю. Это сделал я. И поэтому она моя.
— И тебя не смущает, что она тебя не любит? — спросила Флоренсия осторожно, ей показалось, что пациент не на шутку распалился и скоро взглядом будет плавить чашки.
— А кого она вообще любит? — усмехнулся Конс, — Ричарда? От которого эта дрянь сбежала, да еще прихватила его сына? Или Ольгерда, которого переправила как посылку с прекрасной Земли на кошмарную Наолу?
— Возможно, есть кто-то еще?
— В таком случае, где он был, этот кто-то, когда Тостра полчаса высасывал из меня энергию?
— Это… очень страшно?
— Это не только тошно. Это чертовски унизительно. И никакой гарантии, что ты уйдешь от него живым.
— А сам Тостра тоже ее купил?
— Да, у Би Эра. Но Синор Тостра сам не расплачивается, у него полно доноров.
— Боже, какой кошмар.
— На Земле, конечно, лучше.
— На Земле тоже было несладко. Мы все это проходили.
— Уверяю тебя, Фло: такого вы еще не проходили. Напрасно вы вообще суетесь на Наолу.
— Почему ты так в этом уверен?
— Вы не умеете отказывать. А там это придется делать на каждом шагу. Жалость там опасна для жизни… Ладно, давай не будем об этом говорить. Тебе это неприятно, мне тоже.
Совершенно чуждое существо сидело напротив. И совершенно непонятное. Жалкое и грозное. Послушное и норовистое. Благородное и жестокое. Просвещенное и дикое. Красивое и уродливое одновременно. Флоренсия совершенно не знала, как к нему относиться. Ее опыт в этом случае ничем не мог ей помочь. Легче всего было оставаться просто врачом.
— Хорошо, — сказала она, сделав заключительный глоток и отставляя чашку, — не будем терять времени. Идем на последнюю перевязку.
Конс стоял смирно, терпеливо перенося эту достаточно неприятную и болезненную процедуру.
— Ричард говорил, что у тебя нервы патологоанатома, — усмехнулся он.
— Когда надо — да, — ответила Флоренсия, — терпите, пациент.
Аппликаторы отрывались с трудом.
— Быстрей нельзя? — спросил Конс, морщась.
— Тебе будет больно.
— Да рви ты их к чертовой бабушке, кажется, так вы выражаетесь?
— Что это за безответственные выступления?
— Мне просто жаль твоих усилий. Ты так стараешься, словно я младенец. Ты со всеми пациентами так обращаешься?
— Не воображай, что ты какой-то особенный.
— Ну, вообще-то, кое в чем, — засмеялся Конс.
— Если ты имеешь в виду свое мужское достоинство, — невозмутимо проговорила Флоренсия, — то у марагов их вообще два.
— А у меня одно, и с ним прошу поосторожнее.
— Жить будешь, — засмеялась она в ответ, — любить не сможешь.
— Ладно, чего уж там… — вздохнул Конс, — зато я научился резать помидоры и тереть сыр.
— Послушай, — сказала она потом, оценивая плоды своих усилий, — ты уже вполне прилично выглядишь. Можешь даже прогуляться: никто в обморок не упадет. Только кепку надень.
— Я могу и чалму, — пожал он плечом.
Она купила ему все, что нужно. В субботу с утра Конс стоял в кепке, надвинутой на забинтованный лоб, в летнем спортивном костюме и с косынкой на шее.
— Вполне годен к употреблению, — пошутила Флоренсия, — не забудь вернуться в ужину.
— Я думал, что мы вернемся вместе, — заявил он.
— Как? Ты хочешь и меня прихватить?
— Разве у тебя не выходной?
— Я живу без выходных.
— Подождут твои лисвисы и эти, как их там, мараги, кажется?
Она посмотрела и подумала: «Действительно, подождут». И улыбнулась.
— Ладно, черт с ними.
— Куда ты хочешь? — спросил Конс.
— В Трир, — ответила она, — прогуляемся по набережной?
— В Трир, так в Трир.
Уже представляя, что это такое, Флоренсия доверчиво обняла его и зажмурилась. Его тело напряглось, как будто окаменело, все-таки усилие для таких скачков требовалось немалое. Наступила внезапная невесомость, в которой не было ничего: ни света, ни времени, ни пространства, только два плотно прижатых друг к другу тела. Потом был холод и яркий солнечный свет в лицо. Они стояли на набережной возле ларьков с мороженым и сладостями. Вокруг медленно перемещались расплавленные солнцем парочки, носились дети и собаки. Город отдыхал и веселился.
