Они сделали пару шагов, молча, но Маша не выдержала, расплакалась:
– Батюшка, он вспомнил. Он не простил меня…
Отец Георгий остановился:
– Дурёха, он не тебя, он себя не простил! Я всё знаю – он рассказал вчера утром. Про костёр. Про всё… Как обухом. Чего ж ты молчала?
– А что тут рассказывать? – растирала по щекам слёзы Маша.
Отец Георгий посмотрел на неё странно:
– Другие меньшее простить не могут, а ты – такое. Да ещё и спасать бросилась.
– А разве в христианстве не тому же учат?
– Ну да, ну да, – кивнул батюшка.
Маша с надеждой посмотрела на отца Георгия:
– А вы знаете, где его отец живёт?
Священник помрачнел, как туча:
– Не знаю, и тебе знать не надо. Алексей уехал. Точка. Живи дальше.
Маша вцепилась белыми пальцами в рукав пальто батюшки:
– Но вы-то будете его навещать… Можно я буду звонить вам, спрашивать, как он?!
– Мне туда путь заказан.
В ответ на вопрошающий взгляд отец Георгий продолжил:
– Нехорошая история вышла. Старший Колосов пригрозил, что если не оставлю его сына в покое, заведёт против меня уголовное дело…
– Не понимаю, – пробормотала Маша.
– Я Алексея в скит принял вопреки уставу – тому чуть больше шестнадцати было. Он из дома ушёл – с отцом поскандалил, подрался, уехал в другой город. Устроиться не смог, жил на вокзале. Тогда я его и встретил, избитого, голодного. Пожалел. А оказывается, родитель подал в полицию, в розыск. Я не имел права принимать несовершеннолетнего… Наговаривают теперь, что ещё и силой в ските удерживал…
– О господи! Вас поэтому из скита забрали? – догадалась Маша.
– Поэтому, – буркнул отец Георгий, – и из-за скандалов ваших. Самая ничтожная газетёнка и то не поленилась написать про певца этого, тебя и Алексея. И не забрали меня, а разжаловали. Думаешь, что я тут делаю? На побегушках – пока идёт разбирательство. Хорошо, если сана не лишат, хотя всё к тому… Мне только уголовного дела не хватает для полноты картины! И в тюрьму сесть.
– Извините, – тихо сказала Маша.
– Я сердит на Алексея, очень сердит. Прости, Господи… К нему, как к сыну. Что только ни делал, чтоб на путь праведный направить. Столько сил вложил. Ты б видела, каким я его в скит привёз! – сетовал отец Георгий. – А он на такое злодеяние решился… Уму непостижимо! – Священник взглянул на Машу напряжённо: – И ты не лезь, слышишь?! Не ищи. Помни, дело о падении Алексея не закрыли ещё. С его отцом станется – спустит на тебя всех собак… Хватит с тебя уже! Настрадалась. Пускай сами со своими бесами разбираются.
– А что мне теперь делать? – растерянно спросила Маша, втягивая озябшие кисти в рукава куртки.
– Домой возвращайся. Благослови тебя Господь, – перекрестил её отец Георгий и поцеловал в лоб.
Маша не пошла ни в госпиталь, ни домой, она бродила по декабрьскому городу с глазами, полными слёз, безутешная, она не просто потеряла любимого – она чувствовала себя, как мать, у которой отняли дитя. Ведь Алёша заново родился на её глазах: заговорил, начал двигаться, улыбаться. Она жила его здоровьем, его радостями, страдала его болями. Она отстаивала Алёшу у смерти, которая целый месяц стояла за спиной, пока он был в коме. Каждый день молила о чуде, верила – и Бог отвечал ей, щедро даруя чудеса. Ведь чем, как не чудом было то, что Алёша вообще выжил, упав с такой высоты? Но он не восстановился полностью, не встал на ноги, ещё был по-детски беззащитен. И Машу мучила неудовлетворённость, недосказанность, какую испытывает беременная женщина, не доносившая ребёнка, вопросами «а что теперь?» и «что, если бы?».
«Господи, Господи, – бормотала Маша, шагая по улицам замёрзшего Краснодара, – не оставь Алёшу. Не наказывай его. Будь с ним!» Она сжимала пальцы перед собой, не обращая внимания на косые взгляды прохожих.
Но в следующую минуту обида и боль кромсали сердце: казалось, Алёша бросил её, просто бросил, оставил, как ненужную больше вещь. Разве так можно?! Неужели она не достойна даже слова, сказанного вслух? Мысли о том, что он всё-таки не простил, терзали Машу, закручивались в голове, как жухлые, бесприютные листья в подворотне, что мечутся туда-сюда, царапая землю. Он ведь вспомнил и не сказал ничего. Покаялся батюшке, а ей – ни слова. Наверное, смотрел и брезговал. И сам вызвал отца, чтобы только уехать. От неё подальше.
Машу швыряло от одного чувства к другому, и она отмерила уставшими ногами не один километр, пока не ощутила, что не может больше, что вот-вот упадёт. Маша вспомнила о мобильном телефоне. Она набрала номер и полуживым голосом попросила:
– Пап, забери меня отсюда.
– Мы с мамой уже едем из аэропорта в твою квартиру, – послышался деловитый голос папы. – Дмитрий Иваныч мне звонил. Я всё знаю. Ты дома?
– Я? – Маша обернулась и поняла, что заблудилась – она была в совершенно незнакомой части города. – Нет.
– Садись на такси, – велел папа, – встретимся у тебя.
– Хорошо.
