Но Маша не ответила. Села в машину и со злостью захлопнула дверь:
– В аэропорт!
Несмотря на жару летних месяцев, Машино серд-це покрыла изморозь, и вся она будто заиндевела. На сцене она, как положено, излучала счастье, но стоило погаснуть рампам, Маша снова становилась неразговорчивой и колкой. А ночами приходили сны, в которых она опять видела Алёшу, чувствовала его тепло или металась в кошмарах одна, искала любимую фигуру, ускользающую во мрачных лабиринтах, с криками падала в огонь с огромной высоты и просыпалась в слезах, опустошённая. По утрам, чтобы прогнать остатки видений, она отправлялась на пробежку, в каком бы городе ни была. А города и концертные залы менялись почти каждый день, словно шла проверка на износ. В разгар курортного сезона труппа беспрестанно колесила по Черноморскому побережью.
Ища виноватого в том, что ей плохо, Маша неизменно «козлом отпущения» назначала Юру. Кто знает, как бы повёл себя Алексей, если бы «добрый друг» не вмешался в их разговор. О, как она кляла Юру! Истово. Матерно. С упоением. И если бы люди действительно краснели и икали, когда о них вспоминают плохо, опальный друг давно превратился бы в кирпичнокожего заику. Но суеверия не подтверждались – Юра процветал. И его трепетное внимание, глупые шуточки, дракон на накачанном плече выводили из себя Машу всё сильнее.
Зато Юра, пропуская мимо ушей её колкости и неблаговолящие взгляды, оставался снисходительным и терпеливым, как взрослый к капризной первоклашке. Хотелось порвать его на кусочки, но иногда Маше становилось стыдно – при чём тут Юра? Он её не бросал…
Ближе к концу августа после концерта в Анапе Юра громко объявил на всю гримёрку:
– Народ! Спасибо за поздравления, но обычным «спасибо» вы от меня не отделаетесь – отмечаем мой день рождения в кавказском ресторане. Он тут рядом. Выходим из зала, делаем двадцать шагов в сторону моря, ещё десяток налево по набережной и набрасываемся на шашлык-машлык и прочие вкусности. Промахнуться там нельзя. Только если лицом в салат… Жду всех!
Танцоры захлопали, раздались довольные возгласы. Юра подошёл к Маше:
– Ты идёшь?
– Я как все, – пожала плечами она.
Юра сиял:
– Напьёмся сегодня в зюзю. Имей в виду.
– Если вино будет хорошее, – пренебрежительно ответила Маша.
Юра радостно закивал:
– Хорошее, не волнуйся! Тебе понравится. – И, будто оправдывающийся школьник, добавил: – Мне ещё кое-что организовать надо. Я побежал.
Она ничего не ответила, а Юрка вместе с Антоном скрылся в коридоре.
Маша не отправилась сразу со всеми в ресторан. Ей хотелось пройти по ночной набережной, затеряться среди толпы, где её никто не знал. Тем более доставлять удовольствие Юре Маша не стремилась – придёт последней, как подарок. Пусть помучается.
Южная ночь принесла на смену пеклу лёгкую прохладу. Ветерок с моря шевелил Машины волосы, касался открытых плеч, играл с юбкой сарафана. Туда-сюда по мощённой белой плиткой набережной бродили раскрасневшиеся от возлияний и солнечных ванн отдыхающие. Несмотря на поздний час, вокруг сновали дети. В синее небо то и дело сигнальными маячками взвивались сверкающие, как светлячки, вертолётики. Предприимчивые мальчишки продавали их на каждом шагу. Из многочисленных заведений неслась музыка, а в просветы между кафе виднелось чёрное, слившееся с небом море. Статуи, стилизованные под Древнюю Грецию, кто-то безвкусно раскрасил, и теперь лица пластиковых богов стали мультяшными.
Маша поднялась по ступенькам на другую часть набережной – к музею «Горгиппия». Там не было кафешек, но между художниками и всевозможными затейниками народу гуляло не меньше. Отпускники фотографировались на фоне ночного моря, у клумбы, стилизованной под «Алые паруса», позировали вместе с экзотическими попугаями и обезьянками. Машино внимание привлекла толпа у выступавшего к морю парапета. Маша подошла ближе и разглядела музыкальную аппаратуру. Музыканты, видимо, недавно перестали играть, и девчонка с красными волосами и серьгой в носу ещё собирала в широкополую шляпу плату за развлечение. Чей-то низкий голос объявил:
– Не расходитесь, друзья. Сейчас вас ждёт кое-что покрепче – настоящий хардкор!
Маша с любопытством рассматривала уличных рокеров с нечёсаными сальными волосами, с загорелыми, просоленными за лето лицами. Возле барабанной установки тусовались не только музыканты, но и многочисленная группа поддержки.
Из гущи неформалов к микрофону вышел светловолосый парень. Чёрная майка-боксёрка не скрывала рельефные плечи в шрамах и загорелые руки. Алёша?! Маша сглотнула, впившись глазами в его лицо. Оно снова было неузнаваемым, новым. На его глаза упала пшеничная прядь, Алексей убрал её легким движением и проникновенно запел песню Limp Bizkit – ту самую, под которую послушник уходил когда-то от неё в лес возле горной реки. У Маши закружилась голова от невозможности происходящего.
