Он вспомнил, как мама в детстве, приучая сына к самостоятельности, посылала его в ближайший магазин за хлебом. Нужно было просто взять с полки хлеб – батон белого и половинку черного, дойти до кассы и протянуть деньги. Можно было, спрятавшись в жесты, ничего даже и не говорить, но все равно было очень неудобно и стыдно. А потом Коля подрос, стал ездить в метро и ужасно боялся, что сейчас в вагон зайдет беременная женщина или старушка и ему придется уступать место. Боялся, но все равно сидел. И каждый раз осторожно изучал новых пассажиров и облегченно вздыхал, когда рядом не появлялось претендентов на его, не очень и нужное ему место.
Он рос в приличной семье, был неплохо воспитан и абсолютно искренне считал, что больным и старым нужно уступать места. Но подняться при всех, обратить на себя внимание казалось страшнее любой пытки. И тогда Коля впадал в какой-то стеснительный ступор, и неожиданно оказывался в липких нитях вязкой трусости, из которых почти невозможно было вырваться. Ему легче было отсидеться, уткнувшись в книгу или прикрыв глаза, чем почувствовать на себе взгляды людей, заметивших, что он совершил маленький поступок.
– Никогда больше не сяду! Никогда! – клялся себе Коля, выбегая на станции потный от стыда и своей необъяснимой слабости.
«Неужели я таким был? – удивился Николай Александрович и посмотрел на свою станцию, отъезжавшую за окнами вагона. Острая холодная снежинка внутри таяла, но вместе с ней исчезало и радостное теплое превосходство. – Какая глупость! – Николай Александрович провел ладонью по волосам, противно наткнувшись на еще юную плешь. – А может быть, так проклевывается из детской скорлупы молодая личность, чтобы потом стать совсем другим человеком? Другим, каким уже стал я…» – Ему очень хотелось вернуть себе испарявшуюся теплую радость.
Николай Александрович вышел на следующей станции, перешел платформу Через минуту перед ним раскрыл двери полупустой поезд, следовавший в обратную сторону Бросил взгляд на свободные места, на вялых, еще сонных пассажиров и, пройдя в конец длинного, извивающегося на поворотах вагона, одиноко прислонился к металлическому поручню в стеклянном тупике…
«Если бы Гитлер не напал на мою страну в середине двадцатого века, то уже через несколько лет мог показывать всем нацистский ядерный кулак и даже реально претендовать на заманчивое мировое господство. Но единолично властвовать над нашим миром не может даже Бог, – думал я, глядя из окна ухоженной баварской электрички на просыпающиеся от зимы очаровательные ландшафты, – возможно, поэтому и пришла в голову фюрера Третьего рейха неудачная мысль о войне с Россией. Пришла, побродила в извилинах и реализовалась в большом движении, гибели миллионов людей, разрушении городов и в конце концов в уничтожении того, кто наивно решил повелевать всем миром…»
Прилетев рано утром в Мюнхен, я ехал теперь в Нюрнберг читать полуторамесячный курс лекций в местном университете. Я был еще молодым русским ученым, как сам себя любил называть, научная тема которого вдруг показалась любопытной немецким коллегам. Я никогда не мечтал жить или работать за границей, но мой ректор, посоветовавшись с кем-то, настоятельно порекомендовал:
– Ехать надо. Рассказывай только теорию, о практике и конкретных опытах – ни слова. Пусть думают, что их пока просто не было. Перед отъездом тебя еще проконсультируют.
И я поехал. К немцам я относился спокойно, несколько раз бывал в их аккуратной стране: пил пиво в Берлине, разглядывал картины в Дрезденской галерее, гулял по Сан-Суси и знал даже десяток немецких фраз, но в глубине души всегда помнил, что они первыми напали на нас и сделали моей стране очень больно. И чувствовал, что война эта не забудется никогда, если только память о ней не затуманит новая, еще более страшная.
Добравшись до главного железнодорожного вокзала Нюрнберга, я позвонил Гюнтеру, с которым был знаком по скайпу. Гюнтер был на десять лет меня старше и уже два года возглавлял университетскую кафедру, занимавшуюся близкими к моим мыслям темами. Собственно, он меня и отыскал в малотиражных научных публикациях и добился моего приезда в Германию. Теперь этот высокий усатый немец гостеприимно угощал меня кофе в своем просторном доме в предместье Нюрнберга. Пока я пил горьковатый напиток, он напоминал, что университет снял для меня квартирку недалеко от центра, что в моей группе будет всего четырнадцать студентов и что лекции мои будут проходить два раза в неделю. Остальное время я мог в неформальной обстановке общаться с коллегами, участвовать в совместных лабораторных работах, тут я чуть закашлялся, спать у себя в квартире или путешествовать.