– Доктор Дим? – Я посмотрел на Хельгу и сделал паузу. – Конечно.
Дим. Просто и на европейский манер, да еще доктор. Мне понравилось, хотя никаким доктором я еще не был.
После неудавшейся попытки свести обращение ко мне до снисходительного Билл несколько раз провоцировал меня двусмысленными вопросами, которые должны были показать всем мою некомпетентность в некоторых деталях, косвенно связанных с моей научной темой. И правда, я знал не все, о чем он спрашивал. Но тут меня выручало житейское остроумие, прижившееся во мне еще до научной карьеры, и я разворачивал его вопросы против него самого, заставляя всю группу смеяться.
– Дим, вы не торопитесь?
Она окликнула меня, когда я уже вышел из университета на улицу.
– Нет, – остановился я. Мне льстил ее интерес.
– Тогда хотите, я скажу, что думаю о ваших лекциях?
– Конечно, – согласился я, надеясь, что ее комплименты не будут слишком приторными.
– Ваши лекции профессиональны, но очень скучны, – выдохнула она.
В моем лице, наверное, что-то переменилось, потому что она добавила:
– Вы же не обижаетесь на правду? – и, не дожидаясь моего ответа, продолжила: – Создается впечатление, что вы хорошо знаете, о чем говорите, но вам уже скучно. Ваши мысли уже где-то дальше, поэтому произнесенные слова эмоционально пусты и не трогают. А я слышала, что русские часто побеждают как раз за счет своих эмоций. Хотя я плохо знаю русских. – Она наконец замолчала.
Обвинить меня в мелких эмоциях мог только тот, кто меня совсем не знал. Но она была права: то, о чем я говорил на своих занятиях, я давно пережил. Я нервно мотнул головой в сторону и заметил куривших на крыльце университета Билла и двух его приятелей.
– Вы все-таки обиделись. – Выражение ее лица намекнуло на извинения и тут же сделалось неуловимо хитрым. – Но вы ведь сами попросили высказать мнение о своих лекциях.
Я совершенно не помнил, чтобы просил ее высказываться о моих занятиях, но мое затянувшееся молчание, наверное, только усиливало ее впечатление о моей эмоциональной тупости. И тогда я сказал:
– Я на правду стараюсь не обижаться. Это Билл пусть обижается, что ты с ним больше не спишь…
Ее глаза отшатнулись от меня в глубину.
– Откуда ты знаешь?!
– Не важно. Главное, не задохнись сейчас в своих эмоциях, потому что он с большим интересом смотрит на нас.
Она резко обернулась. Трое парней сделали безразличные лица и о чем-то заговорили.
– Молодец! – продолжал я разрушать миф о своей тусклой эмоциональности. – Ты только что крикнула ему: «Эй, а мы говорим о тебе!»
Теперь она стояла передо мной растерянная, с проступившим откуда-то из глубины детским беззащитным лицом. Я чувствовал: еще мгновение, она повернется и уйдет. И тогда я взял ее за руку и повел по улице. Мы свернули в какой-то переулок, где нас уже не могли видеть любопытные студенты, прошли мимо антикварной лавки, книжного магазина, ресторана, и я отпустил ее пальцы. Но она не отстранилась, взяла меня под руку и пошла рядом. Наши отношения словно повзрослели за эти двести метров, которые мы прошагали вместе.
– А знаешь, куда мы идем? – спросил я.
– Куда?
– Ты будешь показывать мне свой город, город в котором ты прогуливала школу, пила пиво втайне от родителей, впервые поцеловалась… Да?
– Да. Только где целовалась, не покажу.
– Почему это?
– Потому что первый раз это было в Пассау, на экскурсии.
– Можно подумать, в Нюрнберге ты не целовалась.
– Ну, ты же говорил про первый раз. Давай тогда, – она оживилась, – я не просто покажу, а мы попробуем пережить все еще раз?
– Договорились.
Теперь она вела меня по каким-то улицам и, не стесняясь, рассказывала о себе. Ее отец умер, когда ей было всего десять лет, и счастливое детство, в котором они втроем с мамой путешествовали по разным городам, ездили отдыхать на море, где она была любимой папиной дочкой, оборвалось. Похоронив отца, мать очень изменилась: вытеснила из своей жизни его родственников и друзей, а потом в доме стали появляться чужие женщины…
– Вот, – она остановилась и посмотрела на вывеску, – после школы, считай, что сегодня это была твоя лекция, мы собирались и шли туда, где все было дешево. Например, сюда. – Она толкнула стеклянную дверь кафе, и мы вошли внутрь.
В маленьком узком пространстве помещалась вытянутая витрина с разрезанными пополам булками белого и серого цвета, из которых торчали листья салата, краешки колбасы, ветчины или сыра.
– Мы складывались, – она полезла в карман и звякнула мелочью, – и покупали на все бутерброды и пиво.
– Не надо, я заплачу. – Я уже доставал портмоне.
– Нет, нет, – она схватила меня за руку, – давай все будет по-настоящему, как тогда. Надо выгребать последнее, и участвовать должен каждый.
– Ну, хорошо, – согласился я, нащупал в кармане несколько монеток и протянул ей на ладони. – Вот, все что есть!
– Отлично! Сегодня мы будем пировать! – обрадовалась она, забрала пять монет с моей руки и впервые за всю нашу прогулку, больше похожую на побег, посмотрела мне в глаза. Оборвала взгляд, смешала свою мелочь с моей и отдала продавщице. Взамен мы получили пиво и несколько больших бутербродов.