Она соскочила с матраса, откинула крышку сундука и достала большой, коричневой кожи альбом. Забралась обратно, прижалась ко мне плечом и раскрыла обложку. Здесь в старых фотографиях, в пожелтевших письмах, каких-то документах была мумифицирована вся ее семья. Дед по отцовской линии, работавший на железной дороге, бабушка со стороны матери, разорившаяся хозяйка сувенирной лавки, еще счастливые отец и мать, маленькая щекастая Хельга в пестром платье и белых носочках на крошечных ступнях, сидевшая на руках отца, и прадед в форме рядового вермахта, ходивший когда-то убивать моих предков. Она неторопливо листала большие альбомные страницы, рассказывая про незнакомых мне людей. Мы просто смотрели в прошлое: она никого не хвалила, я никого не осуждал. Закрыв последнюю страницу, она бережно погладила кожаный переплет.
Потом мы говорили о Париже, в котором она была прошлой осенью, о Петербурге, про который слышала, что это самый красивый город России, и я объяснял ей, что Питер хоть и хорош, но древние русские города совсем другие. Мы допили все пиво и съели сандвичи. Нам было удивительно просто и хорошо. Наш откровенный разговор в самом начале как будто сделал прививку будущим отношениям, защитив их от болезненных недоговоренностей.
Я видел, как Хельга встала, открыла шкаф, просунула руку куда-то за книги и молча поставила на крышку сундука невысокую бронзовую статуэтку: опустившаяся на колени обнаженная девушка обнимала руками ноги зависшего над поверхностью мужчины в ботинках, плаще, шляпе, но без лица… Призрак парил, готовый исчезнуть, а девушка старалась его удержать.
Я сел на край матраса, рядом с Хельгой, и стал рассматривать эти странные объятия:
– Удивительная вещь! Откуда она у тебя?
– Мне подарил ее один… – она чуть сбила дыхание, – друг. Поехал в Цюрих, увидел там в галерее и купил. А потом с нами случилась почти такая же история. – Она грустно улыбнулась и щелкнула пальцем по шляпе призрака.
Мы были с ней совсем близко, всего на расстоянии вдоха. Ближе был только поцелуй…
Как я и предполагал, на следующем занятии многие студенты смотрели на меня совсем по-другому По лицам слушателей я видел, что большинство уже слышали про нас с Хельгой. И если девушки поглядывали на меня с интересом, то американец и его приятели почувствовали во мне неожиданного конкурента, который вторгся на их территорию, чтобы отнять самое лучшее. Но пока я решил не погружаться в изматывающий психоанализ и не строить кривые графики вероятных дальнейших событий. Сейчас Хельга была в моей жизни самой главной эмоцией, а все остальное могло подождать. И я продолжал рассказывать свои мысли, плеснув в них новых эмоций, прорывавшихся в словах, мимике, жестах.
Если бы в ту ночь мы переспали с ней в старой нюрнбергской башне, наши отношения, наверное, стали развиваться по-другому. Но мы, наоткровенничавшись до изнанки, невинно уснули под одним пледом. Мы так поделились друг другом, что физическая близость сделалась тогда ерундой, не имевшей большого значения. Но утром неслучившееся показалось вдруг почти предательством, словно наше взаимное проникновение осталось недоношенным. Почти стесняясь друг друга, мы выпили кофе в соседнем ресторанчике и разошлись.
И теперь уже десять дней между нами сохранялись формальные деловые отношения. Я читал лекции, она слушала, иногда поглядывала на меня странным, чуть отстраненным взглядом, что-то записывала. Ее подвижность пропиталась какой-то грустью. После занятий мы шли в разные стороны.
Зато Дардан, поощряемый своим американским другом, выкипал наружу нервным оживлением. Я постоянно ощущал на себе его режущий взгляд и всегда инстинктивно старался повернуться к нему лицом. А еще я замечал, как Билл смотрит на Хельгу, и понимал, что Дардан – только таран для разрушения наших с Хельгой еще не сложившихся отношений.
Начиная очередную лекцию, я почувствовал, что не смогу больше играть в безразличие. Я говорил что-то, называл цифры, но думал только о том, чтобы она на меня посмотрела. Если бы она увидела сейчас мои глаза, то, конечно, поняла, как я жалею, что не взял ее той ночью в башне, что прятался в глубине самого себя эти десять дней. Но она писала что-то, не поднимая головы. И тогда я решил вбросить в аудиторию свой главный научный козырь, приберегаемый до особого случая. Мою мысль оценили почти все: и присутствовавший на лекции Гюнтер, и даже Билл, удивленно качнувший головой.
– Хельга, а что вы думаете об этом? – Я должен был вытянуть ее на себя.
Она подняла голову, откинула челку:
– Я думаю, Дим, что даже если ваша теория подтвердится, она не принесет людям настоящей радости…