– Не только вы, еще британцы и америкосы. Нам, правда, втирают, что вы все нас освободили, но ты же не считаешь немцев дураками?
– Не считаю.
– Какие бы гады ни были нацисты, они были свои, а потом пришли чужие, и, конечно, мы это помним, хотя об этом и не принято говорить вслух. – Она глотнула пива. – Когда у нас до сих пор расквартированы американские солдаты, а банки контролируют американские банкиры, не просто забыть, что нас победили.
– Это ты тоже в книжках прочла? – удивился я.
– Для тех, кто хочет иногда размышлять, это не большой секрет. Вот вы ушли, а они остались и навязались нам в друзья. Те, кто стараются стереть эти мысли в наших головах, на самом деле только загоняют их глубже в наше сознание, и, не имея публичного выхода, они, эти мысли, концентрируются там, набирая силу. Да, мы неплохо живем, потому что умеем работать, но постепенно этого становится мало. Немцы не хотят сумасшедших крайностей, но мы не хотим и участи Португалии, которая когда-то была большой империей, а теперь осталась только смешной европейской провинцией.
Было заметно, что она постепенно пьянеет. Я снял ботинки, сбросил куртку, достал третью бутылку и, подложив под спину подушку, сел рядом с ней.
– А знаешь, я тоже часто думаю про это житейское благополучие, которого нам в России всегда не хватает. Мы все к нему долго стремимся, добиваемся, а потом это приторное однообразие вдруг перестает приносить удовольствие, и тогда люди, мечтавшие о размеренном мещанстве, сами разрушают свой мир. Смывают его революцией или войной, неважно. Это обманчивое спокойствие заводит где-то под собой мощную пружину разрушительных перемен. Чем дольше живет эта тихая безмятежность, тем чаще можно услышать: достало все, пусть уж случится что-нибудь… Иногда мне кажется, что совсем скоро ваша европейская уютность брызнет кровью: финансовой, психической, военной. Заметь, все перемены в обществе начинают не бедные и слабые, а те, у кого все уже есть, кому надоела размеренная затхлая жизнь. Остальные просто рвут себя на лоскуты перемен, часто и сами не понимая зачем. – Я посмотрел на Хельгу. – И когда пружина уже готова разжаться, достаточно даже легкого вируса, чтобы разрушить все вокруг. Этот вирус-детонатор может залететь и с запада, и с востока или зародиться изнутри, а может приплыть на старых лодках вместе с мигрантами из южных стран. Он перерастает в эпидемию, и накопленная энергия протеста растекается маленькими синяками или большими кровоизлияниями, способными изменить сознание и человеческую цивилизацию. – Я тоже начинал пьянеть. – А потом мы ужасаемся тому, что произошло, и снова мечтаем об уютном домике в тени больших деревьев. Это какой-то бесконечный лабиринт, из которого нет выхода. И все это происходит по высшим, не зависящим от людей законам: люди, даже если очень захотят, не смогут остановить этот процесс. В двадцатом веке у моей страны было несколько смертоносных кровоизлияний, и многие связаны с вами, немцами. Но я не хочу, чтобы эта боль опять скрежетала между нами, чтобы кто-то наживался на нашей беде.
Я выдохся и теперь молча пил пиво, наслаждаясь этой неожиданной ситуацией, когда в старой башне чужого города можно было выплескивать честные мысли, валяясь на матрасе рядом с очаровательной иностранкой.
– Важно еще, какой именно вирус будет занесен, – сказала Хельга, и мне показалось, что она совсем не удивилась тому, что я ей наговорил, – от него зависит, каким будет новое человеческое общество, обновленное сознание, то, которое захочет потом после всего спрятаться в уютном домике. Когда я читала про Византию, про исчезнувший Константинополь, было очень интересно, но как-то далеко, а потом до меня вдруг дошло, что город этот существует и сейчас, просто люди в нем живут другие, другие правила, другая цивилизация. Она, может быть, даже не хуже прежней, не знаю, но она уже совсем другая, и это главное.
На улице пошел дождь, было слышно, как его капли плющились о металлическую кровлю башни, смывая с нее микроны краски.
– Знаешь, – Хельга шевельнулась на матрасе, – а мой прадед воевал против ваших.
Я чувствовал, что она смотрит на меня и ждет моей реакции.
– И как, выжил?
– Да, его быстро ранили, отправили в тыл. На фронт он больше не вернулся. Он умер после войны, когда меня еще не было. Сохранилась только одна его фотография. Хочешь, покажу?
– Покажи.