— Ничего себе, живет…
— С пафосом?..
— Припущено-таки.
— Чай, Крутовской озлится?
— Отжарит же он вас, Иван Иванович, помяните мое слово.
— Так я его и боюсь… Наплевать мне…
— Ну, это мы посмотрим. У него ведь талант… «Глашатай» — не провинциальная газета; недаром же она его печатает…
— Никакого таланта нет… одна хлесткость.
— Хлесткость? — засмеялся «красный нос». — Дудки!.. Напишите-ка вы так…
— Вы вечно придираетесь. Напишите, напишите… Сами знаете, каково в Грязнополье писать.
— То-то… Послушайте, Иван Иванович, сколько вы хотите стянуть со Стрекалова? — вдруг спросил «красный нос»…
— Господин Мурьянов, это личности!
— Полно, Кашкадамушка, дурака-то корчить!.. Полно, дружище… Лучше дай-ка мне пять рублей в счет твоего или моего долга. Туда же — личности!.. Уж не гражданские ли герои? Свиньи мы, вот что!.. Ну, ты вези свое произведение, — ведь знаю, сам повезешь! — а мне пять рублей или жизнь! — театрально сложив руки, продекламировал Мурьянов.
— В трактир?
— А то куда же?
— Загубите вы свой талант, Мурьянов, загубите! — внушительно заметил редактор.
— Есть что губить! ну, живо, пять рублей, и я иду… Туда же личности у таких поросят, как мы с тобой!.. Горе ты богатырь, Кашкадамушка, и никогда тебе великим подлецом не сделаться, — а почему? таланта нет…
«Красный нос» засмеялся и, взяв пять рублей, дружелюбно простился с редактором.
— Погибший! — прошептал Кашкадамов вслед за Мурьяновым. — Когда пьян — беда! И терпи все от него! Без него — что моя газета? Эх, тяжела ты, шапка журналиста! — промолвил он, надевая фрак.
Хотя Стрекалов очень хорошо был убежден, что Иван Иванович Кашкадамов «такая шельма, которая не затруднится завтра же отречься от того, что написал сегодня», тем не менее грубая лесть статьи его тронула, а то место, где намекалось на Крутовского, даже очень понравилось.
— Спасибо за статью, Иван Иванович, — заговорил Стрекалов, сидя с Кашкадамовым в кабинете, — но не чересчур ли вы хвалите меня?
Редактор взглянул на Стрекалова, и его неглупые глаза улыбнулись.
— Таких людей, как вы, нужно указывать обществу… Пора нам проснуться — пора! — Кашкадамов взмахнул рукой и начинал горячиться. — Я только намекал, а мне следовало прямо сказать: вот, слепые, кто должен быть председателем управы… Но я не мог, я только намекнул, вы заметили: «Всякое дело — будь это земское…» Поймут-с…
Даже Стрекалову стало совестно от этой наглой лести, излагаемой наглым языком.
«Какой же ты, однако, мерзавец!» — подумал он и заметил «этому мерзавцу»:
— Мне остается только благодарить вас за лестное мнение…
— Я, Николай Николаевич, всегда с удовольствием готов белое называть белым, а черное черным… Это святая наша обязанность!.. Одна беда… Вы понимаете, я говорю о нашей публике. Никакой поддержки не оказывает! — с горечью заметил Кашкадамов.
«До кошелька добирается!» — подумал про себя Стрекалов.
— Разве подписчиков мало?
— Совсем мало.
После двух-трех незначительных фраз Николай Николаевич дал редактору сто рублей на издание мифической брошюры, и Иван Иванович уехал от Стрекалова довольный, напевая про себя какую-то веселую песенку.
«Ведь не дай я ему денег за непрошеную статью, завтра же обругает на чем свет стоит!» — улыбнулся Стрекалов.
Прошел месяц. Выборы земцев почему-то были отсрочены. Чтения на заводе шли своим чередом, хотя грязнопольский beau monde перестал на них присутствовать, к немалому удовольствию Черемисова. Стрекаловы сперва аккуратно посещали завод en famille[30], но после двух-трех чтений и они перестали ездить, несмотря на робко выраженное желание Ольги Николаевны и Ленорм. Настасье Дмитриевне самой ездить не хотелось, а пускать девиц одних она считала «неблаговидным». Сам Стрекалов после первого чтения перестал бывать на следующих, так что единственным постоянным посетителем чтений, кроме рабочих, был только управляющий немец, который постоянно досиживал до конца и хотя плохо понимал русский язык, но тем не менее усердно и внимательно слушал Черемисова.
Воспользовавшись приглашением Надежды Алексеевны «навестить ее запросто», Черемисов был у нее два раза и успел вселить ей мысль о концерте в пользу семейств рабочего люда. Мысль эта была принята Надеждой Алексеевной с жаром; она принялась деятельно хлопотать, сама ездила к губернатору, который, конечно, разрешил ей сделать «доброе дело», сама раздавала билеты с такой очаровательной грацией и с такой кокетливой улыбкой, что люди, которые и гроша не дали бы в пользу «этих негодяев», давали теперь по десяти и более рублей в маленькие ручки Надежды Алексеевны с самым искренним, по-видимому, участием к положению семейств «этих честных тружеников». Таким образом, благодаря красоте и уменью Надежды Алексеевны концерт вышел блистательный, и была собрана весьма почтенная сумма.
