В то же самое время отношения Николая Николаевича к своему управляющему стали заметно сухи. Стрекалов стал подозревать немца в большом воровстве; книги оказались не совсем аккуратны. Стрекалов однажды сообщил о своих подозрениях Черемисову, жалуясь вообще на людей, не понимающих, сколько они могут и сколько не должны мочь.
— Ну, бог с тобой, — воруй! — говорил, по обыкновению не без горячности, Николай Николаевич, — но знай по крайней мере границы! Я знаю, честного управляющего найти трудно, ну и, конечно, известный процент в бюджете завода кладу на воровство, — и пользуйся этим процентом с тактом, да не заходи дальше!
Результат разговора был тот, что Стрекалов предложил Черемисову нелегкое дело — проверить все заводские книги за трехлетнее управление немца. Черемисов принял предложение, не споря даже о цене, предложенной Стрекаловым.
Целый месяц по вечерам он просиживал за книгами, делая из толстых бухгалтерских фолиантов выборки, выписки, и скоро безмолвные цифры, разобранные Глебом, стали намекать на крупное воровство; впрочем, работа еще начиналась, и Глеб с большей энергией углубился в этот дремучий лес цифр, надеясь к осени кончить свой труд.
Звездный июньский вечер заглядывал в отворенное окно комнаты Черемисова. Его косматая голова склонилась над толстой бухгалтерской книгой. Глеб заработался за выписками. Наконец он поднял голову, взглянул на массу исписанных им цифр, и лицо его перекосилось усмешкой. Он долго просидел, задумавшись, над книгой… «А еще Крутовской сомневается! — презрительно шевельнулась мысль. — Сомневается и меня чуть не в подлецы произвел!» — копошилось злостное чувство против Крутовского.
Хотя Глеб и говорил, что не сердится на Крутовского за высказанные им подозрения относительно образа действий Глеба, хотя он по-прежнему дружелюбно встречался с Крутовским, но на дне души его зрело злое зернышко, которое могло разрастись в чувство ненависти. Глеб, правда, старался уверить себя, что он по-прежнему любит приятеля, но что-то внутри шевелилось, отнимая у отношений тот задушевный характер, который прежде существовал между ними. Подсмеиваясь над Крутовским, что он «или в зубы, или пожалуйте ручку!», Глеб — дитя своего времени — и сам не был безупречен в этом отношении. Недоверие, критическое отношение к нему самому, выраженное вдобавок в резкой форме, хотя и смягченное потом Крутовским, задело его самолюбие сильней, чем он сам предполагал. «Да как он смел подумать? как смел?» — спрашивал себя в эту минуту Черемисов, не без злости к Крутовскому. Тон сарказма и иронии как-то настраивался сам собой при встрече с Крутовским. Глеб шевелил его «литературного червяка» не без яду; понятно, и Крутовской не оставался в долгу. Обладая меньшей сдержанностью и большим воображением, чем Глеб, Крутовской — скорее художник, чем логик — рисовал себе картину обращения Глеба в «прохвосты», и картина выходила, по его мнению, «оригинальная». Эта «оригинальность» понравилась Крутовскому, и он, недолго думая, набросал письмо к петербургскому приятелю и в этом письме, правда в шуточной форме, нарисовал очень художественную и резкую характеристику лица, обращающегося из «ярых» в «прохвосты». Письмо имело в виду будущее и подразумевало Черемисова. Крутовской так увлекся собственным созданием своего воображения, что и не замечал, как он бессовестно лгал на приятеля; его подкупила оригинальность, и он не задумался послать свое произведение в Петербург к одному знакомцу, охотнику до чужих «характеристик». На другой же день в Крутовском шевельнулось сознание сделанной гадости. «Ведь я, свинья, набрехал все на Глеба, а там поди письмо по всем закоулкам разнесут!» — подумал Крутовской и немедленно написал знакомому письмо, в котором чистосердечно каялся в лганье, поясняя процесс этого лганья и заклиная немедленно вернуть первое письмо обратно и под страхом «подлеца» никому не говорить ни единого слова… Однако было поздно. Мастерская характеристика Крутовского сделала свое дело. Сплетня начинала созревать, готовясь принять самые гигантские размеры.
Глеб усердно продолжал работать и не заметил, как тихо отворилась дверь и на пороге явился Крутовской.
Крутовской пришел к Глебу с намерением рассказать о своем «художническом промахе», и сознание гадости еще более укололо его при виде Глеба. «Спины не разгибает, а я фантазии сочиняю!» Но, постояв с минуту на пороге, Крутовской уже забыл, зачем пришел. Пораженный роскошью обстановки, он, прищуриваясь, оглядывал комнату и заметил не без насмешки в голосе:
— Дворец у вас, Черемисов, отличнейший!
Черемисов поднял голову и сухо заметил:
— Здравствуйте, Крутовской, что скажете?..
— И цветы тропические, экраны… ишь мягкость какая… — продолжал Крутовской, опускаясь на диван… — Роскошно живете, Глеб Петрович!
— Да, роскошно, Крутовской, — совсем сухо заметил Глеб.
Тон Черемисова раздражил Крутовского. «Живет как филистер и не извиняется!» — подумал он, и глазки его злобно забегали.
