Глеб долго шагал по комнате. «Бойцы, нечего сказать?! — повторял он не без презрения и к Крутовскому и к самому себе. — Ай да деятели! Чуть задели самолюбие, так что твои собаки?!» И вся сцена с Крутовским представилась ему в таком мелком, пошловатом свете; он вспомнил прежние подобные же размолвки из-за выеденного яйца; он предвидел такие же в будущем, и из груди его вылетел неприятный, резкий, сухой смех. На глазах его редела кучка людей, связанных, по-видимому, общими интересами… И люди не дурные, а все врозь: кто в лес, кто по дрова. «О проклятая серенькая жизнь, подкрашенная гостеприимной сплетней, что ты делаешь?! Мы, как прусаки в банке, едим друг друга с остервенением и сами радуемся!» Глеб взглянул на свою работу. Видит — масса исписанной бумаги. Неужто опять даром? Цифры прыгали перед его глазами и, точно поддразнивая, нашептывали: «Белка ты в колесе, глупая белка!»
— Посмотрим, посмотрим! — шепнул Глеб с такой решимостью, точно вызывал на бой не одного Стрекалова, а целые тысячи Стрекаловых. — Кто кого? Не время бередить себя разными сомнениями. Наметил цель, не отступай — иди! Помешают — столкнем, пусть плачут, коли могут. Ты их не столкнешь — они столкнут. Ты их не обойдешь — они обойдут…
Он тихо улыбался жестокой улыбкой, глаза блеснули знакомым огоньком, вся его плотная, здоровая фигура дышала какой-то юношеской, задорной отвагой.
Он подошел к окну. Прохладная струя ночного свежего воздуха освежила его горячую голову. Он вглядывался во мрак ночи и задумался…
— А ведь жить хочется! — вдруг вырвался из груди его искренний стон.
И как бы в ответ на это восклицание из-за мрака ветвей послышался шорох и вслед за тем раздался тихий шепот:
— Черемисов!
Глеб вглядывался, но никого не видал.
— Черемисов! — снова прозвучал громче прежнего несколько резкий гортанный голос, и внизу, под окном, вырисовался силуэт знакомой маленькой фигурки француженки.
Глеб наклонился над окном.
— Вы глухи, Черемисов?
— Что вам угодно?
— Идемте гулять… Видите, что за ночь.
— Гулять? — бессознательно повторил Глеб.
— Медведь! — шепнула Ленорм. — Конечно, гулять! Или нельзя? Дело станет? — не без иронии хихикнула француженка.
Глеб быстро очутился в саду. Маленькая ручка крепко пожала руку Черемисова.
— То-то, а я думала, что вы не придете, все за этими глупыми счетами сидеть станете. Давайте-ка руку.
Глеб подал. Она ловко положила свою и оперлась.
— Теперь идем, хочется подышать на свободе!..
Они молча шли густой аллеей в самую глубь сада.
Обоим дышалось привольно на свежем ночном воздухе.
— Мы так и будем молчать, как влюбленная пара? — засмеялась Ленорм, слегка подталкивая плечом Глеба. — Вы, кажется, не похожи на влюбчивого человека, правда?
Глеб засмеялся.
— И не влюблялись?
— Влюблялся…
— Расскажите, это должно быть забавно.
— Не особенно…
— И признавались в любви?
— И признавался!
Оба весело захохотали.
— И были клятвы?
— Не было…
— То-то… Иначе вы не были бы интересны.
— А теперь?
— Ага! И вы не без кокетства. Хочется знать? — лукаво шепнула Ленорм, близко наклоняясь к Глебу.
— Ну? — как-то грубо спросил Глеб.
— Без грубых «ну», сердитый медведь, — я не русская и этих «ну» не люблю… Опять руку отнял? Не могу же я в темноте без руки ходить… Что же вы?
«Экая юла!» — подумал Глеб и подал руку.
— Так хочется знать? Хорошо, скажу: вы интересный медведь… довольны? Господи, он молчит. Жаль, луны нет, я бы увидала, смеетесь вы или нет? Вам смешно?
— А что, если бы нас увидала почтенная леди? — весело спросил Черемисов.
— Живыми бы съела! — смеялась Ленорм. — Кстати, неужто вам этот дом не опротивел?..
— А вам?
— Мне — давно… Если бы только я могла его оставить!..
— Так зачем же дело?..
— За boire и manger, мой непонятливый рыцарь… Только за этим… Но я недолго буду в этой клетке, я не из домашних животных, нет!..
— А из каких?..
— Из хищных! — весело сказала француженка. — Мне душно здесь — воли хочется, простора, жизни…
«Ишь ты какая!» — подумал Глеб…
— А разве моя жизнь — жизнь?.. Да лучше…
Она не докончила и замолчала.
— Что лучше?
— Вы — ригорист… этого не поймете… Впрочем, мне не все ли равно — купить право, если его не имеешь, жить, как хочется, чем тянуть эту скучную лямку…
— Как купить?
— Так купить! Послушайте, Черемисов, как вы думаете, могу я поступить на сцену?
— Отчего же?..
— Понравлюсь?..
— Пожалуй…
— Я ведь родилась в России, русский язык знаю, говорю хорошо, и мне хочется попробовать. И вам понравлюсь? Да? — совсем шептала Ленорм, чересчур близко наклоняясь к лицу Глеба.
Глеб испытывал какое-то особенное чувство. Эта дивная ночь, близкое присутствие женщины, которая так лукаво и нежно заигрывала, — все это отуманило его. Кровь прилила к голове, и он так сжал руку француженки, что захрустели кости.
— Ай! — вскрикнула она, — больно… Настоящий русский медведь… Так понравилась бы? А богатым старцам понравлюсь?
— Что это вы говорите… какую гадость!
— Что за гадость… Я не намерена свой век коротать по-вашему… Лучше сгореть не без блеска… Послушайте… ведь…
Она замолчала и тихо плакала…
— Что с вами?
