— Да что тут рассуждать, господа, следует просто выпороть этого мерзавца, без всяких разговоров! — раздается чей-то громкий голос.
— Господа… Милостивые государи! — тщетно взывает Рыбаков.
— Тс! — вопят со всех сторон. — Дайте слово Афанасию Яковлевичу!
— Вы против или за? — ревут расходившиеся грязнопольцы.
— Разумеется, против. Какой честный человек…
— Говорите! — перебивают Рыбакова. — Говорите!
Говор несколько смолк. Рыбаков крякнул, высморкался, поправил очки и начал:
— Милостивые государи!
— À bas[42] Рыбакова, à bas!
— Господа, да что же это такое? Свиньи мы, что ли? — раздались голоса. — Афанасий Яковлевич, говорите! Если кто перебьет вас — выведем.
— Попробуйте! — не унимался все тот же выпивший дворянин в форме отставного моряка.
— Антон Иваныч… Антоша! — успокоивали его приятели. — Три кругосветных плаванья совершил, парламенты разные видел, а мешаешь человеку сказать речь… Хорош!
— Милостивые государи!
Моряк захохотал таким веселым, заразительным смехом, что засмеялись все. Однако приятели подошли к моряку и отвели его к буфету.
— Продолжайте, Афанасий Яковлевич, теперь
Рыбаков снова крякнул и начал:
— Милостивые государи…
— Я уже третью рюмку коньяку выпил, а он еще не может начать, ай да оратор! — вдруг снова раздался громкий, веселый голос моряка из буфета. — Лучше, позвольте, я скажу речь…
Опять смех и запирание дверей на ключ.
— Ну, теперь будьте спокойны, Афанасий Яковлевич.
— Милостивые государи! — снова начинает Рыбаков, кидая беспокойные взгляды на двери в буфет, — я надеюсь, что выражу мнение всех честных и здравомыслящих людей, если скажу, что гнусный пасквиль, который мы имели несчастие прочесть на страницах газеты, к сожалению, весьма распространенной, возбудил в нас чувство глубокого презрения к автору…
— Ишь как говорит… по нотам! — замечает кто-то.
— Шельмы всегда так говорят! — хихикает чей-то голос.
— А разве он шельма?
— И еще какая! — раздается шепот. — Специально сирот обирает.
— Тс… тс… господа! Слушайте!
— Неблагонадежность презренного пасквилянта по достоинству оценена уже давно, и только потому мы имеем несчастие терпеть присутствие этого темного проходимца в нашем городе. Наше время, милостивые государи, к несчастию, рядом с величественными реформами, изумляющими не только Восток, но и Запад…
— Это он к чему же о Востоке и Западе?
— Так надо. Известно, речь…
— С политическим оттенком, ха-ха-ха!
— Господа, не перебивайте!
— …Не только Восток, но и Запад, — продолжал свою импровизацию почтенный оратор, — показывает нам те крайние грани, столбы, так сказать, до которых может дойти распущенность некоторой части молодого поколения. Не останавливаясь ни перед чем — ни перед религией, ни перед святыней домашнего очага, ни перед собственностью…
— Ты-то очень ее уважаешь! — заметил чей-то голос, так что почтенный оратор заикнулся и несколько сконфузился.
— …Не останавливаясь, говорю, ни перед чем, эти люди — адепты безумных учений — клевещут на все то, что достойно уважения честных и порядочных людей. Чем же, милостивые государи, должны мы отвечать клеветнику, написавшему грязный пасквиль? Презрением! Разве грязь, бросаемая из-за угла в достойного и уважаемого нами предводителя, доверие к которому так блистательно было заявлено на недавних земских выборах, может хотя на секунду поколебать наше высокое уважение к бескорыстному общественному деятелю? Я полагаю, милостивые государи, напротив: гнусная клевета, брошенная пасквилянтом, который — кто может поручиться? — мог быть орудием какой-нибудь недостойной интриги, заставит нас тесней сплотиться вокруг нашего любимого предводителя и сказать, какое глубокое негодование возбудила в нас презренная клевета. Поэтому я предлагаю поднести Александру Андреевичу адрес в этом смысле. Я кончил, милостивые государи! — заключил Рыбаков, отирая платком лоб.
«Милостивые государи» остались чрезвычайно довольны речью.
— По нотам говорит, ах, как говорит.
— Браво, Афанасий Яковлевич! — вопил моряк, успевший таки пробраться в залу. — Брависсимо… Настоящий Жюль Фавр… Да что Жюль Фавр… Выше… Язык, я вам доложу…
И он полез целоваться с оратором.
— Вам бы, батюшка, — говорили другие, — в адвокаты.
— Я так и думаю! — охорашивался маленький толстенький господин.
— Разумеется! — вопил моряк. — Денег-то сколько загребете… Господа! Напишем прежде адрес Афанасию Яковлевичу!
— Антоша! Ты опять? В трех кругосветных плаваниях был и чуть выпьешь, — сейчас скандал. И не стыдно? Пойдем-ка лучше в буфет.
— Пойдем. Отчего не пойти, но только чего же мы выпьем?
— Выпьем чего-нибудь… найдем, чего выпить.
Приступили к редакции адреса. Сочиняли его общими силами. Редактор, г. Кашкадамов, напирал больше на грамматику.
— Господа! ведь это невозможно… ведь грамматика это…
— Ну вас с грамматикой… Главное, чтобы от сердца! — перебил лысый советник. — От полного сердца!
— Но, однако, разве возможно выразиться: «Сердца наши пишут», Это, согласитесь… Не лучше ли сказать так: «Строки эти продиктованы нашими сердцами»?
