Джонатан ошеломлен. Дизайн? Интерьеров? Такое важное решение: полностью изменить жизнь. И все же она ничего не сказала об этом за обедом. Напрасно он перебирает воспоминания из ресторана. Что-нибудь, что могло бы предвещать это известие. Она много говорила о сигаретах, потому что только что бросила курить, и о каком-то вибрирующем поясе для похудения. Но о дизайне интерьеров — ни слова. Он задается вопросом, не была ли и близость, испытанная им во время обеда, иллюзией.
Так проходят почти пять мучительных месяцев. Все это время жизнь кажется ему пустой. Она течет обычным чередом: цикл лекций, пьянство, собрания в союзе и обеды, но все это несущественно. Однажды днем, так, будто прошло лишь несколько дней, Стар возникает в его комнате, небрежно подставляет щеку для поцелуя и спрашивает, собирается ли он торчать тут целый день или все-таки наденет шляпу и поведет ее пить чай.
Он надевает шляпу.
Лондон ей явно к лицу. Ее костюм будто не сшит, а выточен на станке из твердой серой ткани. Ее лицо — скучающее и изысканное — хранит характерное лондонское выражение, создаваемое одними губами. Большинство студентов-модников (включая Джонатана) пытаются его воспроизвести, но редко когда им удается это сделать. Он сразу понимает: она вращалась в лучших кругах.
Как он и боялся, кондитерская не соответствует ее стандартам. Это та самая кондитерская, куда она привела его в прошлом году, и с тех пор здесь ничего не изменилось. Но теперь Стар кажется, что зал захламлен, избыточно заполнен «стадом». «Стадо» часто фигурирует в речи Стар — по контрасту с «людьми», каковые встречаются только в ее непосредственном окружении. «Людей» она всегда упоминает по именам, особенно если они с ней лично знакомы. Джонатан слушает, отмечая для себя Дэвида (многообещающий драматург), Джона (остроумный молодой политик) и Памелу (великолепная актриса музыкального театра). Он не спрашивает, почему Стар оставила Оксфорд. Это слишком очевидно.
Внезапно она прерывает поток имен и с деланой непринужденностью интересуется, как он ладит с папочкой. Джонатан чуть-чуть оживает: может быть, она испытывает к его жизни больше интереса, чем кажется? Конечно, так оно и есть. Не зря ведь, лишившись Стар, он приставил себя к профессору Чэпелу. Он отныне — неотъемлемая деталь лекций профессора: всегда садится в передних рядах, задает умные длинные вопросы, после лекции материализуется у кафедры и спрашивает, как пишется то или иное слово, уточняет какой-то пункт библиографии. Постепенно профессор начинает награждать его небольшими беседами и редкими прогулками (руки в карманы) по Паркс-роуд.
Немалую часть свободного времени он проводит также в Питт-Риверсовском[181] крыле университетского музея — сокровищнице артефактов, собранных исследователями прошлого. Витрины красного дерева забиты обломками мировой культуры. Он заполнил целый блокнот длинным змеящимся списком:
капсулы с магическими семенами, китайские фишки для азартных игр, рогатые черепа нага[182], гудел ка австралийских аборигенов, шлем, сделанный из кожи рыбы-дикобраза жителями островов Джилберта, ведьмина бутылка из Глостершира, костяной свисток арапахо[183], марокканские изразцы, норвежское пружинное ружье для охоты на волков, серьги, каноэ, бенинский военный флаг, табуретка ашанти[184], кадуцей[185], пенис из тыквы, склянки для нюхательного табака, перья для курения благовоний, астраханские шапки, грузинский крест[186], лаосский Будда, астролябии, боевой топор маори и погремушка сибирского шамана.
Для сравнения все эти вещи размещены рядом с родственными предметами, и взгляд исследователя парит высоко над миром, способный видеть волны влияний, семейные черты, торговые пути и линии наследования. Вся Земля упакована в одну комнату. Всё ждет, когда же Джонатан упорядочит его — и упорядочит себя внутри всего.
— Мы с твоим отцом хорошо поладили, — говорит он Стар. — Антропология — увлекательный предмет.
— Я рада. Не бросай ее. Она тебе подходит.
— Что ты имеешь в виду — подходит?
— Ну, папочка говорит, ты — как он, очень серьезно относишься к вопросу расовых различий и всего такого.
— Он так говорит?
— Ну, ведь ты такой?
— Наверное. Но это необязательно.
— Что ты имеешь в виду?
— Если… я хочу сказать, если тебе это не нравится…
— Разумеется, нравится. Папочка воспитал меня так, чтобы мне это нравилось.
