Назначенным вечером Джонатан прибывает по адресу, указанному в приглашении. Дворецкий проводит его в холл, увешанный трофеями охоты на крупную дичь. Охотничьи рожки, бивни, панты и целые головы зверей выступают из блестящих стен. В дверном проеме скалится горилла; этот проход ведет в гостиную, битком набитую людьми. Гости болезненно-элегантны. Многие лица знакомы ему по кинохронике и страничкам светской жизни. Единственный человек, которого он знает лично, — Левин; устроившись между чучелом жирафа и группой карликовых пальм, тот пытается убедить известного продюсера поставить его пьесу. Какое-то время Джонатан прислушивается к их беседе. «Это нечто вроде игры ума, затеянной в стенах института благородных девиц. В пьесе две пары близнецов…» Продюсер слушает внимательно. Развивая успех, Левин продолжает, быстрым взмахом руки дав понять, что видит Джонатана.
Неожиданно, чуть не сбив с ног официанта, появляется Стар.
— Слава богу, — сухо говорит она, — ты пришел. Тут зеленая тоска. Селвин собирается прочитать свою элегию и пригласил для этого кучу критиков, издателей и еще каких-то людей. Похоже, он сошел с ума. В любом случае, тебе придется пойти со мной. Где твой бокал?
У Джонатана нет бокала. Ему вручают коктейль — это что-то новое, американское, с большим количеством джина. Не говоря ни слова о том, как она провела последние шесть месяцев, Стар толкает его навстречу Селвину, который, прислонившись к большому эбонитовому фетишу, разговаривает с группой выдающихся литераторов. Не похоже, чтобы он так уж до смерти мечтал о знакомстве. Стар представляет их друг другу. Селвин отрывисто здоровается, мягко дотрагиваясь пальцами до руки Джонатана.
— Важно, — гремит он, снова оборачиваясь к женщине с крючковатым носом и громадным шелковым тюрбаном, — утратить надежду. Пока мы этого не делаем, мы отрицаем базовые условия, в которых живем. О какой надежде можно говорить?
Возгласы одобрения. Селвин продолжает развивать эту тему, описывая потребность в новом виде человека, новом виде общества и новом виде искусства. Себя и свою поэзию он предлагает в качестве прототипа. Во время его выступления Джонатану впервые удается изучить соперника. Тот сияет самонадеянностью, и слушатели подрумяниваются в его лучах, как булочки. Нет сомнений, что он — великий писатель.
Стар уделяет речи Селвина очень мало внимания; она потягивает коктейль и рассеянно разглядывает гостей. Джонатану она кажется еще более красивой, чем когда-либо. Ее лицо напудрено, губы накрашены, а платье с тигровым рисунком, открывающее спину, ошеломительно контрастирует с внешностью английской розы. Создается волнующий эффект. Через некоторое время Стар утаскивает Джонатана в сторону от литературной беседы и наконец спрашивает, чем он занимался, «сидя в своем старом душном Оксфорде». Селвин, похоже, не заметил, что они ушли. Да и на Стар он едва ли взглянул за то время, пока они стояли там вдвоем. В приливе воодушевления Джонатан пускается в рассказы о друзьях по колледжу. Но похоже, что их имена не обладают тем же весом, что ее имена. Вскоре она уже теребит ожерелье и задумчиво поглядывает на пустой бокал.
Импозантная дама пробирается в центр комнаты и поднимает маленький серебряный колокольчик. Это леди Тредголд. Она просит внимания гостей. Сейчас начнется главное событие этого вечера. Ее сын прочтет отрывки готовящейся к выходу книги «Сумерки континента». Селвин взбирается на резную деревянную табуретку. С минуту он демонстративно полирует очки в стальной оправе, затем водружает их на нос и начинает декламировать звучным, довольно гнусавым голосом:
Гости становятся серьезнее. Несколько мужчин помоложе слушают, прикрыв глаза, потирая костяшками пальцев виски. Голос Селвина набирает обороты, поднимается, дрожа от сдерживаемых эмоций.
