– Вы понимаете, что вашим назначением многие останутся недовольны? – ласково осведомился император.
Каждая из враждующих партий хотела бы продвинуть на место начальника штаба гвардии
«Да они меня съедят! – ужаснулся Александр Христофорович. – Я не фрондер, каких Петрохану надо. И не фрунтовик, как заведено у Аракчеева. Обоим чужой. А место сладкое».
Завидное место. Между молотом и наковальней.
– Вы многое найдете в гвардии далеким от идеала, – продолжал император, ставя болванчика на место. – Я сам крайне недоволен и желал бы поправить ситуацию. Но для этого нужны толковые люди, каковых, к несчастью…
Император хотел сказать «нет», но понял, как обидно это покажется новому назначенцу, и оборвал фразу. Он не считал Бенкендорфа «толковым» – просто нужным по теперешнему времени – и вставлял шестеренку в механизм, сердечно соболезнуя, что она стара, побита и в целом негодна, но других не найти. Даст Бог, постоит, пока новые отыщутся.
Это мнение давно не задевало Александра Христофоровича, свыкшегося с терпеливым недовольством монарха.
– Полагаю, излишне говорить, что обо всех происшествиях в Гвардейском корпусе вы обязаны докладывать непосредственно мне.
Итак, они переехали. Помимо жалования Шурка получил двадцать тысяч подъемных и еще по тысяче восемьсот ежегодно на наем дома в столице.
Елизавета Андреевна сама выбрала двухэтажный особняк, подальше от набережной – ну, боялась она больших рек. И начала вить семейное счастье – на продувном ветру и неудобье.
Вдовствующая императрица подарила ей два куста поздней сирени из Павловска. У великой княгини померз белый шиповник, присланный из Берлина для украшения зимнего сада в Аничковом. Не выбрасывать же, генеральша прикопала у себя, а он возьми и оживи – рука легкая. Хозяйственный Потапыч принес с рынка черенки крыжовника: «Они во-о как разрастутся. Варенье будет». Насчет петербургского варенья барыня очень сомневалась. Ну да ладно.
Одно Шуркино обмундирование влетело в копеечку. Начальник штаба – не кочерыжка, и ему полагается… Семь форм на все случаи жизни: парадная, праздничная, большая бальная, малая бальная, придворная, обыкновенная, повседневная. Шпоры, седла, фуражки, портупеи походные и парадные, золотые перевязи, серебряные лядунки, шарфы, кобуры, эполеты, краги, перчатки, темляки, шейные платки, шляпы с пернатыми бунчуками, палаши, сабли, шпаги. А кроме них несметное количество сапог и штиблет.
– Послушай, мать, у меня только две ноги, – урезонивал жену Александр Христофорович. Но Елизавета Андреевна шла к намеченной цели по списку. Венцом коллекции стал огромный синий вальтрап, шитый золотом и с блестящими звездами в углах. Его уложили в массивный дубовый футляр, куда при желании мог поместиться и сам заказчик.
– Одно хорошо: на гроб ты тратиться не будешь, – пошутил Шурка.
Его не слушали. На хмуром лице госпожи Бенкендорф застыло выражение сосредоточенности. Она считала в уме. Траты серьезно задержали выплату по закладным. Единственное, на что Елизавета Андреевна еще откладывала, – Фалль. Ну как ее блаженный без водопада?
Между тем им предстояло принимать уйму знакомых. Людей весьма щепетильных и к провинциальной простоте не привычных. Например, Паскевичей. С ними муж велел задружиться.
И Елизавета Андреевна была бы рада, Иван Федорович[58] – человек забавный. Но его супруга…
Московская штучка. Старая аристократия. Гордая, коренная[59]. Не чета служилой. Соль земли. Хоть и обедневшая. Особенно после пожара. Вот тут для малороссийского помещика, правнука казацкого старшины Пасько, открылся шанс. Он служил с детства. С Шуркой был знаком еще в камер-пажах, когда самого Христофорова сына дразнили «амурчиком», а уроженец Полтавских плавен «гекал» и стеснялся своего произношения.
Потом они вместе сражались в Молдавии. Часто встречались в последнюю войну. А после Заграничного похода сам император называл Паскевича «украшением армии». Вскоре его командировали в свиту Михаила Павловича сопровождать царевича за границей. Государь считал нужным построить вокруг меньших братьев заслон новых выдвиженцев – в противовес тому зубастому кругу Милорадовичей и Ермоловых, которые прежде служили с Константином и являлись его креатурами. Было естественно, что сами эти выдвиженцы на ощупь находили друг друга.
Слушая Паскевича за обедом, Бенкендорф придерживал рукой челюсть. Ему-то казалось: его проверяют.
– В семнадцатом году Липецкое дело, – бубнил Иван Федорович. – И ведь как повернул: пока не доследую, нет разрешения на брак.
Кто «повернул» – без комментариев.
– Удельным крестьянам от государя было обещано прощение недоимок на шестьдесят тысяч рублей. И подъемные – двадцать одна тысяча. Смоленская губерния после войны – шаром покати. – Паскевич радостно уставился на Елизавету Андреевну. – Никто, ну никто в столице не умеет борща насыпать. Ваша кухарка…
– Я сама, – ляпнула хозяйка. – Слуг еще учить…
