Все еще было слишком далеко. Вдруг опущенные плечи Понятовского из горизонтального приняли какое-то кривое положение, и все тело заскользило боком в воду.
– Не теряйте стремени, не теряйте стремени, – шептал Шурка мокрыми губами.
Поздно. Был ли маршал все еще жив, когда ноги лишились опоры в металлических дужках, а руки разжали повод? И обморока бы хватило. Лошадь, уронив всадника, поплыла быстрее. А землисто-коричневая река, сделав над роковым местом воронку, тут же схлопнула ее, накатив плоской волной. Через секунду уже непонятно было, где именно пошел ко дну Юзеф, и тот, кто проплыл только четверть пути, не нашел бы его в мутной, глинистой непрогляди.
Только выправив коня на берег, Бенкендорф осознал, что делал в последние полчаса. Зачем? Взять в плен? Осчастливить избавлением от смерти? Правда состояла в том, что он делал, пока делал. Без вопросов к себе.
Оставшиеся уланы сдавались. Схватка была кончена. Похоже, в городе, за стенами, тоже. Все так измаялись, что не выслали даже преследования. Да и как? Дамба взорвана.
На берегу, в мокром мундире, тянувшем к земле, генерал почувствовал себя разбитым. Упасть – умереть. Он осторожно тронул пятками бока лошади, поехал вперед. Надо было выбраться с размякшего суглинка на твердую почву. Вот холмы. Вот копыта застучали уже по земле, а не зачвакали в грязи.
И тут прямо с башни ратуши – неужели эту батарею не сняли первой? – прилетело французское ядро. Они издеваются? Последний выстрел сражения? Прямо в его лошадь?
Такого удара генерал-майор не припомнил бы за всю жизнь. Чуть-чуть выше, и его бы не было. А так показалось, что ядро пролетело между ног. Чавкнуло чем-то мокрым. Всадник не сразу понял – лошадь.
Хлопок был очень сильный. Шурка лишился чувств. Его выволокли на холм свои гусары. Ни царапины. Хотя весь в конской крови. Лили воду, били по щекам, звали доктора. Дозовешься их сегодня: не успевают руки-ноги пилить.
Минут через десять Бенкендорф открыл глаза. Его удивила тишина. Гробовая. Вокруг ходили солдаты. Склонялись над ним, радостно скалились, мол, жив. Судя по всему, звуки были. Но он их не слышал. Шурка попытался тряхнуть головой, уши заложило, как если бы в них залилась вода. Страшная боль сразу разломила затылок и виски. Кто-то из доброхотов крикнул что-то остальным. И уже закатывая глаза, командир прочел по губам:
– Контузило! Контузило! Надо в госпиталь.
– Вы как командир полка обязаны знать, что ваши подчиненные думают о революции в Неаполе[55].
Перед Бенкендорфом на носках покачивался генерал Пирх, стоявший во главе преображенцев. Важнейший, коренной полк. Как он повернет, так и будет.
– В моем подчинении итальянцев нет! – Пирх почти смеялся в лицо начальника штаба.
Шурка вскипел и выставил генерала за дверь. Вообще в гвардии творилось нечто невообразимое, о чем он, сидя за сто верст в дивизии, и помыслить не мог.
По приезде государь пригласил будущего начальника штаба Гвардейского корпуса в Елагинский дворец. Не к себе, а в дом, на веки вечные закрепленный за его августейшей матушкой, чтобы этот гарнизонный страдалец понял: его вытащили из медвежьего угла как
– Вы уже имели возможность встретиться с графом Алексеем Андреевичем?[56] – как бы между прочим спросил император.
Генерал знал, какой ответ будет правильным.
– Нет, Ваше Величество. С моего прибытия в Петербург я ожидал дальнейших разъяснений по службе и не осмеливался ни с кем входить в беседы.
Государь удовлетворенно улыбнулся. Он взял с каминной полочки китайского болванчика – у Марии Федоровны была целая коллекция – и тронул пальцем его голову. Фарфоровая игрушка закивала.
– А с князем Петром Михайловичем?[57] Вашим непосредственным начальником?
И снова гость не сплоховал.
– Не имел счастья представиться за недостатком времени.
Оба понимали, что на самом деле генерал ждал сначала приглашения во дворец, а уж потом, в зависимости от сказанного императором, стал бы строить свои отношения и с Аракчеевым, и с Волконским, начальником Главного штаба армии.
Оба вроде бы друзья Его Величества, и оба люто ненавидят друг друга. У каждого свои люди по штабам, в гвардии, в корпусах за границей, на Кавказе. И если грозный Петрохан помимо клевретов имеет друзей – душевный человек, с умом, с пониманием, с образованием и при случае со своим мнением, то Силе Андреевичу служат и за страх, и за совесть – умеет душу вышибать – но не по личному желанию.
И вот еще что, Волконский аристократ, большой барин, краса рода. За ним вся знатная, старозаветная рухлядь. Аракчеев – никто. Возник из небытия по щелчку августейших пальцев и в небытие же канет. А потому особенно верен.
Где между ними Шурка?
