– Иван Федорович тоже не красавец. И, кстати, ни слова не понял из вашей болтовни.
Неправда. Паскевич, конечно, наел щеки, растянувшие к ушам прежние морщины, и стал походить на довольного кота, которому позволили греться на солнце, давали блюдечко молока и чесали брюхо. Но Шурка знал, как вспыльчив и впечатлителен этот человек. Еще молодым, получив первый полк, он ринулся его обустраивать и слег с нервной горячкой. Его сегодняшнее молчание не было признаком тупости или незнакомства с предметом.
– Он знает столько, что у меня бы в голову не влезло, – сказал муж. – Пажеского корпуса для внука его деду показалось мало. И старик нанял Мартынова, лингвиста, был такой известный в моем детстве. Обучать словесности.
– Найми мне кого-нибудь, – попросила жена. – А то я у тебя дура дурой.
По должности Бенкендорф был обязан присутствовать на утренних вахтпарадах перед Зимним. Нудная процедура – церемониальный развод караулов. Их следует расставить по местам и осмотреть, все ли ладно. Затем учения на плацу, маршировка и перестроения. Никогда он не был охотником до балета со шпорами. Но вот пришлось.
Перед желтым[60], выкрашенным по моде, расстрелиевским чудовищем выстроились в четыре шеренги будущие караульные. А впереди, под самими стенами Главного штаба, рядами стояли полки. Издалека хорошо были видны высокие султаны на киверах: черные, красные, белые. Их линии тянулись аж за сквер, разбитый от Адмиралтейства до Манежа и украшенный молодыми пирамидально постриженными липками.
Поглазеть на вахтпарад собиралась публика. Приезжали открытые экипажи. Из Летнего сада приходили кормилицы с младенцами. В толпе сновали разносчики пирогов и сбитня. Шурка дорого бы дал, чтобы глотнуть сейчас горячей пены и закусить мятным пряником. Увы. Он вынужден был в сопровождении собственных штабных офицеров скорым шагом пройти мимо вытянувшейся шеренги, цепким взглядом выхватывая неполадки и на ходу устраняя их.
«Втяни живот! Застегни верхнюю пуговицу на воротнике! Прикрой достоинство барабаном! Офицерам на шаг вперед! Не подпирать спиной собственный полк!» Боже, как он это ненавидел, когда сам, запыхавшись, влетал в строй буквально на последней минуте.
Пока государь не появился, все стояли более или менее вольно. А младшие офицеры кое-где и кучками. В Семеновском среди них шла оживленная перепалка.
Вопрос был краеугольный: как заставить подчиненных слушаться приказа? Дожили. Как научить ребенка ходить на горшок и не гадить под себя? В его время подобной ерундой никто не заморачивался.
Надо признать, и среди теперешних – вольномыслящих сопляков – имелись здравые головы, утверждавшие, что для хорошего солдата устава довольно, а плохого надобно угостить шпицрутеном. На них наседали товарищи.
– Прилично ли? Человек – не скотина. Внушать уважение надо словом…
Страсти закипали. Офицеры огрызались друг на друга достаточно громко, и до нижних чинов в первой шеренге долетали обрывки фраз. Слово не воробей. Солдаты услышали о гвардейском начальстве много нелицеприятного, что, конечно, не прибавило им желания повиноваться.
Бенкендорф подошел к молодым крикунам и одернул. Его поразила реакция. Сначала они все вместе – и сторонники душеспасительных бесед, и палочники – удивленно уставились на начальника штаба. Похоже, молодые люди не ожидали, что им вообще могут сделать замечание. И только потом взяли под козырек. Но не торопились расходиться, как того потребовал генерал.
Только явление государя, скакавшего от дворца, в сопровождении свиты, загнало офицеров по местам. Но Бенкендорф знаком задержал их, хотя император был уже на середине плаца.
– Если вы сами позволяете себе манкировать приказом, то как собираетесь добиваться послушания от нижних чинов?
Начальник штаба махнул рукой, отпуская спорщиков. Но те еще долго с неодобрением пялились ему вслед.
Из всех столичных дам Елизавета Андреевна особенно подружилась с молоденькой женой Чернышева. Урожденной Белосельской-Белозерской. Совсем девочкой. Семнадцати лет. Звавшей госпожу Бенкендорф «мамашенькой» и бегавшей к ней спрашивать советов по хозяйству. Ее собственная мать была выше этого. А сестры совершенно вверились управляющим. Ли-ли же хотелось все предусмотреть.
«А как, пробуя суп для слуг, понять, не крадут ли баранину?» «А сколько воска идет на паркет в одной комнате?» «А если муж сказал, что вечером будет в клобе, надо беспокоиться?»
Этой очаровательной крошке вообще не стоило беспокоиться. Супруг в ней души не чаял. Бенкендорф с Паскевичем как-то оборжали: женился на малолетке. Четвертый десяток. А мнит о себе…
Товарищи не любили Чернышева[61]. И было за что. Склочный. Грубый. Самодовольный. Тщеславный до мелочности. Не нашлось бы бранного слова, которым Александра Ивановича не угощали за глаза. Хотя все признавали: без него начало войны пошло бы еще хуже. Он состоял военным атташе в Париже и украл у Бонапарта столько документов, сколько смог. Включая копию плана наступления через Неман. Только здание французского Генерального штаба не вывез!
