Ли-ли плакала. Она не стала говорить, что муж чернит волосы и ресницы средством из воска, сала и сажи, замешанных на дегтярном мыле.
– Ну, ты едешь? – торопливо осведомилась жена.
Пропустить такую потеху Шурка не мог.
Они все вместе сели в экипаж госпожи Чернышевой и поспешили на Миллионную улицу. Ли-ли нервничала и порывалась выпрыгнуть из кареты, чтобы бегом бежать к своему злополучному Ромео. Ее удержали. Да и далеко. Она на мгновение впала в столбняк, а потом подняла на Александра Христофоровича умоляющий взгляд.
– А правда… все, что говорят об Александре?
Бенкендорф сжался. Как ей сказать? И что именно? Ведь большей частью люди переливают грязь.
– Вы должны помнить, – осторожно начал он, – что без вашего супруга, без его сведений, мы проиграли бы еще в начале войны. А потом его рейд по Белоруссии принес больше пленных, чем захватила вся армия. Александр умеет трудиться. Не служить только. А делать дело. Из всех моих знакомых, так могут лишь двое. Воронцов и ваш муж. Совсем разные люди.
Шурка поймал на себе удивленный взгляд жены. Она им гордилась. Никогда ничего подобного о Чернышеве супруг не говорил. И говорить не собирался. Но тот, правда, возил воду. А рядом тонкие, образованные, приятнейшие люди – не просто не желали ни за что браться – не могли. Лелеяли и растравляли в себе внутренний порок.
Экипаж остановился у черной кованой решетки. Львы на тумбах зевали гипсовыми пастями. Две пары туфель простучали по ступенькам. Двери хлопнули. Из глубины дома раздавался рев раненого носорога. Александр Иванович бушевал. Прислуга пряталась.
Дамы поспешили в уборную. Где нашли несчастного. Его вид был непристоен. Нет, сам-то одетый. Но лицо! Срамно выглядит человек без кожи. Только присмотревшись, Шурка понял, что ужасные белые клочки, свисавшие со щек Чернышева – остатки маски. Засохшей и начавшей отставать. Под ней наблюдалась свинцовая белизна, на которой не было не только веснушек, или румянца, но и вообще ничего: ни волоска, ни щетинки.
– Сядь-ка, милый, – твердо потребовала Елизавета Андреевна. – Не дергайся.
Чернышев подчинился: ее голос вселял надежду.
– Велите подать горячие полотенца, – распорядилась госпожа Бенкендорф. И, получив желаемое, стала осторожно снимать дрянь со щек пострадавшего.
Ли-ли подошла к мужу и взяла его за руку.
– Сок картошки в составе был?
Чернышев закивал. Для белизны.
– Он вытягивает воду, – пояснила Елизавета Андреевна. – Ты перебухал. Вот воды и не осталось.
Ли-ли побежала за графином. В Александра Ивановича влили ведра два. Вид его был жалок. Побелели даже усы, которые денди сдуру мазанул пеной с известкой.
Шурка не знал, как сдержаться. Ему даже захотелось в нужник от хохота.
– Только попробуй сболтнуть! – Чернышев сверкнул гневными очами. Синими, похожими на грозовую тучу. Неотразим! Даже с обесцвеченными усами.
– Что я? – вспылил Бенкендорф. – Завтра слуги разнесут по всему городу. В штаб не заходи.
– Я буду знать, кого благодарить, – прорычал Александр Иванович.
– Как она его терпит? – спросил Шурка на обратном пути домой.
– Она не терпит, – устало отозвалась жена.
Александр Христофорович стоял перед дверью, из-за которой слышался глухой, хриплый рокот солдатских голосов, и понимал, что его подставили.
Все вышестоящее руководство – командир Гвардейского корпуса, начальник Главного штаба, его дежурный генерал – как по мановению волшебной палочки, исчезло. Никого нет в городе, свободный день, кто на островах, кто по ближним к столице дачам. Ищи-свищи.
Но ведь и возмущению пошли вторые сутки[66]. Могли бы поспешить, хоть откликнуться. Ведь Бенкендорф посылал курьеров.
Ни звука. Точно так и надо. Разве сам не справится?
Ах, да! Великий князь Михаил Павлович – бригадный командир семеновцев. Единственный из августейшего семейства, кто теперь в Петербурге. Государь на конгрессе монархов. Никс с женой в Пруссии, у батюшки принцессы. Константин, слава Богу, в Польше. Да и не надо бы его тут.
Один «рыжий Мишка», как дразнят за глаза младшего из великих князей. Стоит рядом в голубой ленте, трясет коленом, бодает головой. Нервный, хуже брата. Въедливый, придирчивый, вечно всем недовольный, как папаша. Не дай бог, начнет с порога орать на служивых. А они уже вышли из повиновения…
– Ваше высочество, – начальник штаба осмелился обратить на себя внимание легким покашливанием. – Прошу внять моему предостережению… – «без фамильного упрямства». Этого Бенкендорф не сказал. – Мы не знаем, что нам откроется за дверью. Бунт, неповиновение или смиренные люди, доведенные вышестоящим командиром до крайности.
Михаил Павлович полоснул генерала хмурым взглядом. Если люди смиренны и лишь доведены полковником Шварцем, то отчего это стало известно только теперь? Где ваши донесения государю? И спрашивается, чего вы тянули?
Бенкендорф знал, что эти вопросы, только копошащиеся в голове великого князя, под пером государя лягут на бумагу. И будут адресованы ему. А отвечать нечего.
