– Только не кричите на них, – предупредил Бенкендорф, – сразу, не выслушав. Они уже нарушили дисциплину. Им море по колено. Но приход члена августейшей семьи еще может возыметь действие.
Михаил Павлович презрительно скривился.
– Вот таким попустительством вы и довели их до бунта.
«Как раз напротив, неуважением и жестокими наказаниями люди подвигнуты к крайности».
– Осмелюсь доложить, там собрались солдаты, имеющие награды за минувшую войну, – вслух сказал генерал. – И поносного обхождения с собой ни по каким уставам терпеть не обязанные.
– Довольно. Идемте, – великий князь шагнул вперед и толкнул дверь.
На мгновение в Манеже, куда добровольно собрался полк, наступила тишина. Потом все загалдели разом.
– Здорово, ребята! – выкрикнул звенящий от волнения юношеский голос. – Расходитесь по казармам! Исполняйте долг!
– Сперва примите у нас желобу! – понеслось в ответ. Над первой шеренгой заплескалась бумажка.
– Ни в коем случае, – прошипел Бенкендорф царевичу, уже готовому сделать шаг и протянуть руку. – Только пойдите у них на поводу, и требований будет в три раза больше.
– Но как же? – растерянно отозвался Михаил Павлович. – Ведь они всего-навсего…
– Покажите слабину – порвут, – сквозь зубы процедил генерал.
– Вы сурово будете наказаны за неповиновение! – снова попытал счастья Михаил Павлович.
Раздались смешки.
– Если б могли, давно бы наказали! Только топчетесь!
Именно этого и ожидал начальник штаба. Еще с позавчера. И много, много раньше.
– Все, что я способен гарантировать, – громко заявил генерал, – полковник Шварц предстанет перед судом. – Его голос покрывал весь Манеж и, отражаясь от стен, был слышен даже в дальних рядах. – Можете быть уверены, государь его не помилует.
Ответом ему стал радостный рев. Наша взяла! Всего-то две ночи постояли на рогах! Так просто!
Это была капитуляция. Михаил Павлович растерянно глянул на начальника штаба. Сам запрещал потакать и сам же…
– Но и вы, братцы, себя подвели под военный суд! – на бледном бесстрастном лице Бенкендорфа появилась гримаса сожаления. О чужом упрямстве. Об упущенных возможностях. О горькой развязке истории, которую он мог теперь предсказать по нотам. О самом себе, ибо ему не спустят.
– Не пужай! – послышались развязные голоса. – Пуганые! Первая государева рота уже в Петропавловке!
– Ну и вам туда дорога, – кивнул генерал. – Лучше будет, если сами же пойдете. А не то сведут под белы руки.
– Они вас послушаются? – пораженно спросил великий князь.
Перед ними стоял целый полк. Без оружия. И без офицеров. Но грозный сам в себе, хотя бы числом вышедших из повиновения людей.
– А куда они денутся? – без торжества в голосе отвечал начальник штаба. – Манеж окружен другими войсками. Не побоище же устраивать?
Как и ожидал Александр Христофорович, его кинулись топить наперегонки. Каждый из начальников спешил оправдаться перед императором. И с любой стороны выходило: он, Бенкендорф, крайний.
Петр Михайлович Волконский сказал ему в Главном штабе:
– Зачем, знав о неистовом обхождении полковника Шварца с подчиненными, вы терпели и не доносили государю?
В сем вопросе заключался обидный для генерала намек на переписку с императором через его, Петрохана, голову.
– Неужели вы думали, что государь, узнав о подобных поступках Шварца, оставил бы его в полку? Я вас уверяю, что в ту же минуту был бы назначен другой.
Он его уверяет! Тут уж кто из них двоих лучше понимает Ангела. Петрохану вольно обольщаться – друг детства полагает, будто каждое движение души государя у него на ладони. На место Шварца пришел бы новый, из поселений, может, еще хуже.
Всего этого Бенкендорф, конечно, не сказал. Ибо начальство прекрасно умело прикидываться глухим и ни о чем не ведающим, хотя здесь же, в Главном штабе, под сукном лежали письменные вопли Александра Христофоровича: «Будучи оскорблены именем Шварца, человека никому не известного, и его репутацией палочника офицеры полка считают своим долгом противостоять его поносным неистовствам, что при горячности сторон грозит вывести полк из повиновения».
Напомнить?
Зачем? Его собеседник не лишился рассудка. Сразу
– Государь обязал меня ознакомить вас с текстом его письма вашему непосредственному начальнику генерал-лейтенанту Васильчикову.
Этот удар Александр Христофорович вынес стоически. Одним жестом его отодвигали из второго в десятый ряд. Император не стал писать лично, а передал неблаговоление через третьих лиц.
«Отчего начальник штаба Гвардейского корпуса не знал в подробностях положение Семеновского полка? Ежели ему было известно, что полковник Шварц обходится с нижними чинами незаконно, почему тотчас не доложил?»
Докладывал он! Всем и каждому. То, что Шварц негоден, было ясно с первой минуты. Негоден, но угоден – отвечали ему. И дальше себя бумаги не пускали.
