Да будь все проклято! Ему надо отвлечься. От этой бесконечной, вынимающей душу истории с семеновцами. От собственного позора как начальника штаба. От грядущего, еще большего унижения.
А дома, Александр Христофорович знал, он такого успокоения не получит. Дом – обязанности. Он всем что-то должен. Начиная с жены и кончая императором. Иногда нужно, без взаимных претензий, лучше с едва знакомой, встал – забыл.
Они пали не жертвой страсти. И даже не взаимного обольщения. А минутного желания опустошить голову. Не получилось. Так, какая-то глупость. Частью на ковре. Частью на диване. Минуя удовольствие – к развязке. И сразу обоим стало еще тяжелее. Мало забот?
Мадам Паскевич посмотрела на гостя так, будто Шурка одним махом похоронил все головокружительные истории о себе. С мужем и то лучше. Может, ей стоило попробовать с кузеном, чтобы раз и навсегда перестать обольщаться?
– Умоляю, ни слова.
Как низко он пал! Раньше о таком его просили женщины.
– Мне говорили, что вы боитесь жену, – с презрением рассмеялась дама.
Подумаешь, у самой муж подкаблучник!
Они расстались в твердом намерении больше никогда не встречаться. Бенкендорф надеялся, что его промах не откроется. Зи-зи станет молчать из уважения к себе. Самого никто за язык не тянет. Но есть слуги, горничные, они ходят в гости к челяди по другим домам. Удержать ли яблоки в рваном мешке?
Елизавета Андреевна радовалась своим гераням, как если бы продолжала жить под Воронежем. Вот розовые, вот белые. А эти и совсем цветут махровыми сборчатыми бутонами, втрое больше обычных.
Ее никто не мог убедить, что провинциальные цветы – не для столичных подоконников. В довершении ко всему на набережной госпожа Бенкендорф обнаружила алоэ, старушка продавала, целый куст. Барыня еле дотащила сокровище домой и тут же, вся в земле, принялась пересаживать в кадку.
– Мать, это кактус, – с сомнением сказал муж.
– Это отсутствие соплей на всю зиму, – победно заявила женщина, велев Потапычу водрузить латиноамериканскую гостью на подоконник. – У нас. У детей. У слуг.
Она радовалась приобретению, как найденному на дороге кошельку.
Вообще Елизавета Андреевна вела жизнь вполне светскую. Разъезжала по театрам со старшими дочерьми. Посещала Аничков. Обедала у Марии Федоровны. У родни, наконец. Шурка приучил жену, что семья первого мужа, с какими бы вытянутыми лицами ни встречала ее, – суть родство Кати и Олёнки, надо терпеть. И изо всех сил мозолить им девчонками глаза: пусть привыкают.
Такое поведение дало свои плоды. Помимо денег и участия в приданом пристойные отношения, как у всех. К ней ездили невестки – жены братьев Павла Гавриловича. Она сама отдавала визиты бывшей свекрови.
– Бабушка в нашем случае – редкий зверь, – сказал как-то муж. – Ее следует сохранить.
И какой бы нравной ни была Елизавета Андреевна, она соглашалась, гнула себя в дугу, хотя ретивое вскипало всякий раз, когда приходилось целоваться с gran-gran-maman.
Тем более удивительным было явление Екатерины Александровны в четверг утром, в неурочное время, к бывшей снохе в дом. Достойная дама подгадала верно: муж на службе. У девиц занятия с учителями, нанятыми недавно и оттого особенно усердными. Младшие с нянькой и кормилицей на прогулке в Летнем. Лизавета одна.
Ах, если бы, если бы, если бы, хоть кто-нибудь был дома! Gran-gran-maman не осмелилась бы. Сдержалась. Но узнать правду из ее уст для госпожи Бенкендорф оказалось втрое больнее.
Оглядевшись вокруг с заметным недовольством, Екатерина Александровна позволила подбежавшим слугам себя раздеть. Ее плащ и уличный чепец были сняты с такой осторожностью, будто под ними обретался не живой человек, а восковая кукла. Но древнейшая в роду Бибиковых была живой, быстрой и ухватистой старухой. Она угнездилась в огромном кресле у стола, которое обычно принадлежало хозяину, и заявила:
– Душа моя, у тебя славно.
Елизавета Алексеевна недоумевала о цели визита. Но не осмелилась спросить.
– Изрядно хозяйствуешь. Дети на прогулке? Ну и Бог с ними.
Было еще рано обедать, но в самый раз пить чай. Сливок гостья налила две трети чашки, да еще ворчала: не густые.
– Вот я дам тебе адрес одной чухонки. Сливки, как крем. Взбивать не надо.
Хозяйка мысленно усомнилась: не обманывает ли торговка? Не вливает ли яичный белок, крученный венчиком? В столице все бесстыжие.
– По городу слух носится, будто Иван Паскевич жену прибил, – бодро заявила свекровь. – Я к тебе. Ведь ты их знаешь. Так что было?
Елизавета Андреевна чуть не прыснула. Иван Федорович? Жену? Он ее боится как огня. Рта не раскрывает.
– Вы же знаете, я сплетен не слушаю, – извиняющимся тоном отвечала она. – Поверьте, матушка, мне, правда, в тягость да и скучно.
Екатерина Александровна вспыхнула.
– Хочешь сказать, я вестовщица? Сплетница?
– Я не осмелилась бы…
Многие немолодые дамы находили большое утешение, перетряхивая чужое белье. Выщелкивая блох на обозрение всего света, они примирялись с тем, что их собственные краса и грехи – давно в прошлом. Когда перестаешь быть актером, одно спасение – стать ценителем в первом ряду и обзавестись хорошим лорнетом.
