– А ты, мать моя, голову-то не вороти, – с насмешкой бросила старуха Бибикова. – Или безгрешной себя числишь? Пока вдовела, жила в общем уважении. Вышла замуж – пожалуйте на разбор.
Елизавета Андреевна даже онемела от такой наглости.
– Я разве чем честь уронила, что вы мне такие вещи говорите? – опешила она.
– Твоя честь теперь не в твоих руках, – победно заключила Екатерина Александровна. – Когда люди брачатся, то взаимно друг другу честь передают на хранение. А то была одна вдова, блюла себя в чистоте, детей растила. Захотелось горяченького, скакнула замуж и рада, будто муж ее одну ублажает.
Елизавета Андреевна опустила чашку на поднос. Она прекрасно понимала, к чему говорятся подобные слова. Ей захотелось встать, открыть окно, но в ногах обнаружилась слабость. А в голове – точно ветром повело от виска к виску.
– Рассказывайте, раз приехали. – Хозяйка со стороны услышала собственный голос, увидела довольное лицо gran-gran-maman и комнату, минуту назад такую милую.
– А что говорить-то? – беспечно осведомилась гостья. – Я вроде все сказала. Паскевич жену прибил. Все ждут, когда ты своего оглоблей угостишь?
«Потехи хочется?» – с неожиданным гневом подумала госпожа Бенкендорф.
– Вот что, Екатерина Александровна, – пепельными губами проговорила она. – Ваш сын и бил меня, и изменял, никому нужды не было…
– Мужчина делает, что хочет, – вставила свекровь.
– Я свое место помню, – отчеканила молодая женщина. – Но и вам пора свое знать. Ради Кати и Олёнки не показываю сейчас на дверь. Однако
Старуха Бибикова хотела еще что-то спросить. Что она расскажет своим многочисленным приятельницам и родным? Но бывшая сноха встала и даже позвонила в колокольчик.
Явился Потапыч. Барыня ему не понравилась: взгляд дикий и бледна.
– Проводи Екатерину Александровну к ее карете.
Пожилая дама тоже поднялась. С ней обычно церемонились. Сажали в красный угол. Внимали поучениям. Гладили мосек. К экипажу провожали сами, всем семейством…
– Я всегда говорила, что Павел напрасно взял за себя польку!
«Я не полька, – вздохнула Елизавета Андреевна. – Сколько можно называть поляками всех, кто родился западнее Москвы?»
Но ни спорить, ни вздорить со свекровью сейчас не хотелось. Двери захлопнулись. Госпожа Бенкендорф в изнеможении повалилась на диван. На заглянувшего Потапыча – не надо ли чего? – воззрилась с такой злобой, будто он, денщик, загулял, бросив законных хозяев.
Когда муж явился со службы, все уже было обдумано.
– Собирай вещи. Уходи.
Чего-то подобного он ждал. Шила в мешке не утаишь. Да и справедливо.
Валяться в ногах? Каяться? Но одного взгляда в окаменевшее лицо жены было достаточно, чтобы понять: эти игры ее не утешат.
Бенкендорф сам мучился, но его муки сейчас не имели значения.
– Кто приезжал? – холодно спросил Александр Христофорович у денщика, принимавшего шинель в передней и бывшего невольным свидетелем барских ледяных взглядов.
– Дак, эта, госпожа Бибикова. Катерина Александровна, значит.
Бенкендорф кивнул. Так он и думал. Но что же теперь? Генерал повернулся к жене.
– Скоро гвардия выступает в поход к западным границам. Пот
С той минуты настроение Александра Христофоровича было стоическое. Худшее уже случилось. Если раньше трепыхался, нервничал, хотел что-то кому-то доказать, то теперь вдруг преисполнился внутреннего покоя. Как на кладбище.
Смотрел вокруг и принимал происходящее с долей скепсиса. Начальники шумели. Пытались сохранить кресла. Обвиняли друг друга. Он молчал.
Васильчиков и в хорошее-то время походил на закипающий самовар. Теперь вовсе плескал варом через край. Глядя на него, Бенкендорф почему-то вспоминал частушку:
Хотя, конечно, смеяться над Илларионом Васильевичем грех. Они оба сделали все, что смогли, чтобы удержать гвардию от открытого возмущения новыми порядками – шагай, подпрыгивай.
– Быть может, теперь вы наконец дадите ход докладу господина Грибовского? – осведомился Александр Христофорович.
Он встретился с командиром Гвардейского корпуса у церкви Преображенского полка. Очень подходящее место, чтобы посыпать лысину пеплом.
Васильчиков выходил из храма с непокрытой головой. Но на паперти немедленно увенчал себя треуголкой, отчего стал заметно выше. Что для человека его щуплости и несерьезного роста важно. В сторонке сидели нищие – старые ветераны-преображенцы, приходившие сюда нарочно, получить от служивых гривенничек. Каждый зрел будущую участь и обретал повод к смирению.
Бенкендорф привычно подал.
– Вот только для них мы теперь и начальство, – вздохнул Илларион Васильевич.
– Так о Грибовском…
Командир корпуса поморщился. Этот библиотекарь!
– Но вы сами показывали мне письмо государя. Он не верит, будто возмущение произошло от естественных причин.
Так и есть. Император написал: «Никто меня не убедит, будто солдаты вздумали бунтовать по своему хотению. Это происки европейских карбонариев, нашедших у нас немало горячих голов себе в помощь».
