Он не понимал. Ей-богу, не понимал! А Бюхну бросали! Одного, среди сотен очумелых от гарнизонной тоски товарищей. Не будет больше ни общих попоек, ни забав, ни бесед нараспашку, ни той откровенности, без которой живое сердце не может существовать и которая опасна, если не наехала на другое живое сердце. Где же найти такое?
– Послушай, – убеждал Бенкендорф, – семья – еще не конец света. Я всегда относился к тебе как к брату.
«А я не как к брату!»
Пойдут дети, заботы…
– Так и должно быть. Мне четвертый десяток.
Его слова не могли быть ни приняты, ни поняты. Волконского мучила даже тень будущего одиночества. Единственный человек, считавший его по-настоящему чистым, добрым, благородным – не полоумным, как другие – уходил.
– Ты пожалеешь, – бросил Бюхна.
Он пожалел. Восемь лет спустя. Когда друзья оказались по разные стороны следственного стола. И у Сержа уже была своя жена – самоотверженная, храбрая девочка, которая ничему не смогла помочь, ни от чего не удержала. Вот тогда Бенкендорф действительно пожалел. До бессонницы. До искусанных пальцев. До признания Елизавете Андреевне, что бросил этого дурня одного, когда надо было приглядывать.
Был еще один разговор, который Александр Христофорович все откладывал. Не чувствовал себя готовым. Но следовало идти ва-банк.
Он не верил Роману Шидловскому и в голове почти сложил осколки его интриги, примостившейся как-то домиком к общей странноватой конструкции провинциального смертоубийства.
Однако боязно вот так обвинять человека на основе одних догадок.
Беседа вышла неприятная. Говорил главным образом Бенкендорф. Он вызвал бывшего жениха Елизаветы Андреевны к поварне. Тот пришел, морщась и делая вид, что согласился послушать, только ради брата.
– Я советую вам, господин прапорщик, держаться сообразно чину, – цыкнул на него командир дивизии. – Ваша отставка, как видите, меняет в наших отношениях не более, чем ваши же капиталы.
Шидловский воззрился на генерала с плохо скрываемым презрением.
– Мне известно, – соврал Александр Христофорович, – что это вы навели своих мужиков на мысль подбросить сумку в Шаровку.
По тому, как «бобер» беззвучно напрягся, Шурка понял – ход удачный – и поздравил себя.
– А теперь поговорим о том, что именно вы, имея сибирские деньги на руках, всучили их брату Николаю для Орыси.
Роман Романович побледнел. Он собирался все отрицать, но Бенкендорф чувствовал: надо дожать подлеца.
– Я не спрашиваю, как монеты попали к вам. У вас шинок возле завода. Отходники работали. Пили. Это ведь не наказуемо. Но вы убедили брата, будто, если у Орыси найдут непонятные монеты, это собьет следствие с толку.
– Я не понимаю, о чем вы говорите, – попытался возражать Шидловский. – Зачем мне подставлять Николая? Не легче ли было бы все деньги засунуть в подсумок и подбросить Савве?
– Откуда вы знаете, что они лежали в подсумке?
Теперь хоть язык откуси!
– Не суть важно. Вам нужен был Мерчик. Вы ведь в нем намеревались жить после свадьбы? А владеете им совместно с братьями. Если бы Николая привлекли к делу, от Мишани бы вы откупились. Хозяин Слободщины!
В этот возглас Бенкендорф вложил все свое отвращение к новым, непонятным людям. Служить не служат, только деньги загребают!
Роман Романович молчал. Он не знал, куда вывернет разговор и не собирался, как Савва, совать собственную голову в петлю.
– Вот что, – сказал генерал. – Сейчас такой момент, когда можно подтолкнуть дополнительное следствие. Тогда ваша сопричастность станет очевидна. Одного допроса ваших мужиков достаточно.
– А можно… – Средний Шидловский вымученно смотрел на собеседника: чего тот хочет? Денег?
– Вы давали в долг с процентами дочерям госпожи Дуниной, – проговорил Бенкендорф. – Чтобы отдать, ей придется расстаться с заводом. Искать покупателей…
– Я и завод возьму, – вырвалось у Романа.
– Вы ничего не возьмете, – оборвал Шурка. – Только долг. Без навара. Когда они сами смогут выплатить.
Шидловский задохнулся от негодования, но стерпел. Он знал, что будет в противном случае, и предпочитал окончить беседу.
Из окна за ними следила Мария Дмитриевна. Она догадывалась, о чем разговор. Генерал стыдился, что забирает Лизавету, оставляя ее, старуху, в таком тугом положении. Он оказался не так плох. Во всяком случае, не без сострадания к чужой нужде. Но когда-нибудь уйдет и
