Между тем Наполеон начал замечать опасность своего положения. Он рассчитывал на мир, а с ним отказывались от переговоров. Приближалась зима. Голод и недостаток обмундирования увеличивались. Сообщения были прерваны. Раненые умирали. Обнаруживались болезни. Упадок дисциплины и ропот овладели армией, привыкшей к быстрым успехам и богатству средств Германии и Италии. Приходилось обратиться в бегство, совершив славный подвиг и достигнув высшей степени успехов.
Происшествия с поручиком продолжались. Кто бы сомневался?
Оказывается, на марше, во время отступления его лягнула лошадь. Нога распухла и почернела от кровоподтека. Александров хромал. Полковой лекарь уверял, что без ампутации дело не обойдется. Отрежет выше колена, и дело с концом.
Вообще повезло парню, что он ни разу не попадал в госпиталь, где волей-неволей обнаружились бы неуставные девичьи подробности.
Теперь нога.
Александров не пил, сливая двойную порцию во вместительную флягу, которую возил у седла. Зато ушиб растирал вином. Отчего кожа сохла, трескалась и еще больше темнела.
– Надо резать, – зудел хирург.
Дошли до командира авангарда. А как же? Он всему свету нянька!
– Покажите.
Поручик так смутился, что даже зарумянился.
– Уже черная, – заверил лекарь.
Больной чуть не плакал. Шурке стало его жалко, памятуя о своей сломанной в Бесарабии ключице, из-за которой грозились оттяпать руку.
– Показывайте, – потребовал он.
Поручик нехотя снял сапог, скатал чулок. Ну распухло, да. Но резать-то зачем?
– Кровь застаивается. Видите цвет?
Шурка согнул ногу и заставил донельзя смущенного Александрова поставить ему ступню на колено. Экая маленькая. Изящная. И как никто не обратит внимания?
Он плюнул себе на палец и потер лодыжку поручика. На руке остался синий след.
– Вином, значит, лечите?
Тот кивнул.
– От этой бурды и цвет. Лучше б, ей-богу, один раз как следует напились.
Доктор был посрамлен. Нога спасена.
– Массируйте снизу вверх до колена. И ступню от пятки к пальцам. Вот так. – Шурка показал. – Сами сможете?
Александров закивал, стараясь поскорее обуться.
– А вы откуда знаете?
– Меня лошадь не лягала? Кость цела, и поехали. – Бенкендорф старался говорить нарочито грубо, как с товарищем. А сам видел, как беднягу от одного движения сильных чужих ладоней по голени аж пробила дрожь. Поручик непроизвольно выпрямился, потянулся всем телом и тряхнул волосами.
Мужчина, значит, в женском теле? «Не буди меня, мати, рано на зоре». Можно и разбудить. Только что потом? Зла не хватало на мужей, не способных доказать жене, кто она такая.
– Не смотрите на меня так, – потребовал Александров. – То, что вы знаете мою тайну, еще не дает вам право…
– Я слышал, барышни на вас вешаются?
Щеки поручика занялись сухим румянцем.
– Вы бывали с ними?
– Какой позор! – Тот вытаращил глаза.
– Попробуйте, – посоветовал генерал. – Не то чтобы это правильно. Но одиночество хуже.
В штабной избе командира авангарда ожидал пакет аж из Комитета министров. Это было нехорошо. Совсем нехорошо.
По прочтении Александра Христофоровича аж затрясло. Захотелось руки вытереть о штаны. Как будто им в войну дела другого нет! Расследуют возмущение крестьян под Волоколамском в селе помещика Алябьева. С глузду съехали! Ну? И что там было? Отказали в повиновении приказчикам. Свели со двора всех лошадей. Говорили, что теперь они «не барские», а «французские».
Ему вменялось в обязанность отловить и расстрелять зачинщиков. Еще чего! И разоружить остальных. Час от часу не легче. Остаться глухим и слепым, не зная, что делают враги? Где находятся? К чему готовы?
Шурка пришел в благородное негодование. Даже кипение. Написал ответ Винценгероде и с ним в руке сам поехал объясняться.
– Я не могу разоружить руки, которые вооружил!
Генерал обедал и не любил прерывать пищеварение глупыми разговорами. Он обладал той железной немецкой флегмой, которой так не хватало его подчиненному. Просто горючий порох!
– Александр, вы сами, как француз. Сядьте, расскажите толком.
