Забыв о моем присутствии в кабинете, Миронов вскочил с места и начал носиться из угла в угол, крича диким голосом первое, что приходило на ум, в адрес своего сына:
— Сучонок, сучье отродье, скотина. Да как он посмел! Меня… мое честное имя пятнать. Убью сволочь! Сам породил гадину, сам ее и раздавлю… Не позволю…
Постепенно в его речи оставалось все меньше и меньше приличных слов, и я уже не знала, куда мне деть свои уши, чтобы они не завяли. Так и не дождавшись прекращения словоизвержения, я решила напомнить о себе — как можно громче кашлянула и произнесла:
— Евгений Владимирович, попытайтесь успокоиться и ответьте на кое-какие мои вопросы.
Миронов даже не остановился, продолжая пересекать кабинет вдоль и поперек. Он отшвыривал руками и ногами все, что только попадалось: стулья, набор ручек и бумагу со стола, вазу с цветами и так далее. И не прекращал вопить:
— Да как я теперь в глаза компаньонам смотреть стану, они же меня зачморят. Сын — извращенец, наркоман, тьфу! Чего смотришь, дура? — повернувшись к двери, заорал директор «Союзинторга», завидев появившуюся там физиономию своей секретарши. — Сгинь, чтобы я твою рожу до утра не видел!
Секретарша моментально исчезла, явно не желая попадать под горячую руку своего босса.
Я тяжело вздохнула, понимая, что сейчас вряд ли что смогу выведать у Миронова, учитывая то, как он отреагировал на снимки. Но даже без этого было понятно: о фотографиях до сего момента он ничего не знал, да и о поведении и поступках сына не догадывался. И все же я предприняла еще одну попытку поговорить:
— Евгений Владимирович, вы не могли бы уделить мне пару минут?
— Чего? А, вы… — словно только сейчас меня увидев, произнес Миронов, на мгновение замерев, а затем вновь впав в озлобленное состояние. — Богом прошу, исчезните, не до ваших обвинений сейчас. Завтра приходите, может быть, и поговорим… Нет, ну какая скотина! Презренный клоп, возомнил себя…
Дальше обо мне вновь забыли, и я, последовав данному мне совету, быстренько встала и исчезла из поля зрения директора. Разговор, к сожалению, не получился.
В соседней комнате на тот момент тоже никого не было — секретарша успела сбежать. Я встала возле закрытой двери, надеясь услышать что-то интересное в выкриках разъяренного директора, и мои надежды оправдались.
Прокричав в адрес сына все, что было можно, Миронов на пару минут затих, потом бросил в стену что-то стеклянное, так как послышался звон, и переключился на жену:
— Сука, так вот зачем ей денежки понадобились: чтоб это отродье наркотой снабжать! Знала ведь, лахудра, прекрасно знала, что обоих выкину из дома. Стерва проклятая…
Затем послышались шаги, и я, испугавшись, что директор сейчас выскочит из кабинета и наткнется на меня, быстро направилась к выходу. За моей спиной и правда раздался скрип, но я в это время уже спокойно проследовала в коридор.
Оказавшись в машине, я закурила и принялась анализировать состоявшуюся встречу.
Итак, Евгений Владимирович Миронов о снимках ничего не знал, иначе он бы не стал так беситься, краснеть и бледнеть при их созерцании. Не подозревал он и о том, что его сын увлекается наркотиками и периодически обкуривается ими так, что устраивает безобразные представления. Стало быть, к снимкам он никакого отношения не имеет и мог накатывать на бухгалтера только по поводу бумаг. Значит, и фотограф ему не известен. Это первое.
Второе — отношения босса «Союзинторга» с собственной женой. Насколько я могу судить, они не слишком уж хороши. Оксана Владимировна знала о проделках сынка, но тщательно скрывала их от мужа, то и дело беря у него деньги якобы на что — то для себя. Вполне возможно, что супруги давно уже не ладят и ничем друг с другом не делятся.
Из всего этого выходило, что сынок больше доверял матери, а значит, убийство жены Чиликова и фотографа Федора они могли обстряпать и без Миронова-старшего.
Можно, правда, предположить и другую версию: Миронов знал о существовании снимков, но не догадывался о том, что именно на них запечатлено. Потому так и взбесился, поняв, что жена скрывала от него кое-какие сведения, тянула деньги — в общем, всячески обманывала.
В любом случае, раз были снимки, то Надежда Валерьевна Чиликова и ее фотограф тоже могли шантажировать ими любого. Причем гораздо выгоднее обоим было пригрозить ими самому Миронову, чем другим членам его семьи, — ведь он владел большой компанией, был главой семьи, а значит, запросто мог приказать сыну выполнить то, что от него хотят, — например, жениться на Мари, — или же дать нужную сумму денег. Требовать того же от жены Миронова было бы как-то не совсем дельно.
Вот мне и очередная задача — выяснить, шантажировали Евгения Владимировича этими снимками или же нет. Если да, то кто именно — жена бухгалтера или тот, кто снимки делал. Но понятно, что ответить на этот вопрос я смогу только при обстоятельном разговоре с Мироновым, уже после того как он немного успокоится. Тогда же, вероятно, удастся выяснить, насколько причастны к делу все члены его семьи.