Ожидания мои рассыпались. Надув щеки, я даже задумался, забыв, где нахожусь и что Инна стоит напротив меня и ждет ответа, уже на свой вопрос.
– Поругались, обиделась она на меня.
– Это что же такая за обида, что она собралась за границу уезжать?..
– Да так… – замялся я. —А она не сказала, когда уезжает?
– Ничего не сказала, всем сказала только: «Пока».
– Она не звонила тебе? Или ты ей?
– Нет, – странно отреагировала Инна. – Так что у вас случилось? Она как сама не своя была? Чем ты ее обидел?
– Вас не поймешь, бабы… – отмахнулся я.
Начиная с того утра, я чувствовал себя не очень хорошо и это «не очень» – еще мягко сказано. Помимо головной боли, которую я списал на кофе и перебитый график по сну, со вчерашнего вечера появились болевые ощущения в районе груди. То тянущаяся боль, то пройдет секундный прокол, да такой, что по всем нервам ощущение проскочит! Жестко тошнило. Вдобавок ночью, хрень какая-то начала твориться: организм сам по себе прерывал вдох и выдох, из-за чего я несколько раз просыпался.
На очередную планерку я не успевал, Алексеевичу сразу позвонил, дабы предупредить, что приеду не раньше, чем через полчаса. Он отреагировал спокойно, зная, что я не прогуливаю и нахожусь в детском саду. Весь коллектив, безусловно, знал, какая «неурядица» произошла у меня, но никто с вопросами не домогался и так было все понятно! Было невыносимо стыдно, особенно перед Сашкой, когда он сказал, что я – настоящий дурак, идиот и что тот потерял ко мне уважение, как к мужику. То есть по сути он объявил меня недругом, так видать выходит дело.
Заехав домой за обезболивающим, я увидел то, что не ожидал увидеть: открытый на распашку шифоньер и комод с опустошенными отделениями, в которых до этого находились ее вещи. Расческа, флаконы от духов, лак, которые стояли у зеркала, уже отсутствовали. Утром, когда я уезжал в сад – было все на месте, а сейчас – ничего. На полу в коридоре я случался наткнулся глазами на кулон, который сорвался с ее цепочки. Это было украшение в виде сердца, в центре которого была вычерчена надпись – «Love You». Этот кулон я дарил Лене на двадцатилетие.
Усевшись на пол, я оперся спиной к стене и в дверь тут же позвонили. Я даже испугался от неожиданности.
«Это Лена!» – воскликнула мысль в моей голове, я ни о чем другом подумать не мог. Вот сейчас поговорим и пока не внесу точность в разговоре, я не выпущу ее из квартиры. Мне важно было объясниться, донести, что я люблю ее и никто, кроме нее, мне больше не нужен. То, что она увидела – глупая ошибка, которую нельзя считать здравой. Я крупно виноват и признаю это! За дверью оказался другой человек и это расстроило меня еще больше.
– Здоровенько, Женя! – поприветствовал меня Степан, наш сосед, его квартира была напротив нашей. Правда он – собственник жилья, а я с Леной жил на съемной. Хозяйка, которая сдала нам квартиру, была вполне адекватная тетка, сама жила в Тушино. Поначалу, в первый год, приезжала каждую пятницу, чтобы убедиться, все ли в порядке в ее жилище, не организовался ли притон наркоманов и проституток?.. Позже доверие укрепилось – Лидия Викторовна заезжала все реже и реже, но пару раз все же звонила: то мне, то Лене и в середине месяца, один раз, но заезжала.
В ее квартире был сделан ремонт, конечно не совсем подходящим дизайном для молодежи, но для проживания вполне угодный. Просторная кухня и зал, окна с хорошей звукоизоляцией, в стенах отсутствовали трещины, не было проблем с электропроводкой. Это самое главное!
Со Степаном я познакомился на второй день после заезда. Он работал электромонтером в метрополитене. График, по которому он выходил на смену, я считал ненормальным – день – ночь, затем два дня выходных, а потом по-новой. Он, правда, работал рядом, – на Выхино, но все равно я считал данный график ненормальным, особенно в зимнее время. Степан не заморачивался, его задача состояла в том, чтобы он приносил деньги в дом. Остальное дело крылось за женой: стирка, уборка, готовка и даже обновкой для него озадачивалась она же. Он хоть и работал в государственном предприятии и жил в столице, но это нисколько не мешало ему словесно «чмырить» городских чиновников, причем таким отборным матом и с такими неповторимыми связками, что даже слесари могли бы поучиться у него, как надо владеть нецензурной речью. Ему оставалось не больше десяти лет до пенсии. Однако, после реформы срок на пять лет увеличился и на преподнесенный «подарок» от государства последовал не только мат, но и ненависть, которую он сохранял и по сей день.
Он был заядлым курильщиком, за день мог выкурить по две пачки. Его мучил страшный кашель, когда он при мне пытался откашливаться, в надежде что-то из себя отхаркнуть, то мне становилось страшно, когда слышал, как он дохал. По всей видимости, отказываться от вредной привычки он не собирался. И сейчас, когда он позвонил мне в дверь, во рту держал сигарету, еще правда не прикуренную.
