Время шло. Иногда облака рассеивались, и свет луны в последней четверти играл в каплях дождя, падавших на поверхность реки, делал видимыми черные кружки, расширяющиеся и исчезающие в призрачной синеве воды в десяти футах над головой. Затем облака снова сгущались, и все, что он мог разглядеть, превращалось в темно-серую крышу, а шум дождя сливался с жужжанием винтов. Другой опасностью, угрожавшей ему, были галлюцинации. Этому способствовало то, что, наделённый активным воображением, он теперь был совершенно изолирован от всякой информации извне. К тому же его тело начинало засыпать. Практически он находился почти в полной невесомости, в состоянии, близком к тому, в котором пребывает плод в материнском лоне, а такое уютное, такое комфортное состояние было опасным. Его сознание могло реагировать на воображаемые сигналы, а этого нельзя было допустить. Келли заставлял себя систематически окидывать взглядом примитивные приборы, придумывая маленькие игры. Так, он попытался удерживать подводные сани на постоянной глубине, не пользуясь плавниками управления, но это оказалось невозможным. То, что лётчики называют потерей ориентации, происходило здесь даже гораздо быстрее, чем в воздухе, и он заметил, что не в состоянии удерживать сани на постоянной глубине дольше пятнадцати-двадцати секунд, после чего они меняли наклон и начинали уходить и глубину. Время от времени он делал вместе с санями переворот, опускаясь спиной вниз и снова возвращаясь в исходное положение — просто так, чтобы отвлечься, но главным образом Келли заставлял себя непрерывно осматривать воду вокруг и следить за приборами, повторяя эти действия снова и снова, пока их монотонность тоже не стала опасной. Келли отправился в своё путешествие всего два часа назад, но уже заставлял себя не терять сосредоточенности, но он не мог концентрировать своё внимание только на одном-двух моментах. Несмотря на всю комфортность и безопасность своего положения он ни на секунду не забывал, что у всякого человека в радиусе пяти миль вокруг при виде его не будет другого желания, кроме как покончить с ним. Эти люди жили тут, знали здешние места и реку как свои пять пальцев, различали каждый звук. И эти люди жили в стране, которая находилась в состоянии войны, а потому во всем необычном видели опасность и, следовательно, угрозу со стороны противника — Келли не знал, платило ли им их правительство премию за мёртвых или пойманных американцев, но что-то вроде этого наверняка практиковалось. Люди работают за вознаграждение с большей страстью, особенно если вознаграждение идёт рука об руку с патриотизмом. Интересно, как это происходит на деле, подумал Келли. Впрочем, процедура не имеет значения. Нужно исходить из того, что эти люди — его враги, и ничто не изменит этого в ближайшее время. По крайней мере, на протяжении последующих трёх суток все останется по-прежнему, а это и было тем будущим, которое имело особое значение для Келли. Если за пределами этих трёх дней и могло произойти что-то, приходилось делать вид, что его это не касается.
Следующая по расписанию остановка была в извилистом месте реки, похожем очертаниями на подкову. Келли замедлил движение подводных саней и осторожно приподнял голову над поверхностью воды. С левого берега доносились голоса, говорили где-то ярдах в трёхстах от реки. Звуки вообще хорошо распространяются по-над водной поверхностью. Голоса были мужскими. Говорили на языке, музыкальный ритм которого почему-то всегда казался ему поэтическим, но становился неприятным и грубым, когда на нем выражали ярость или раздражение. Язык — как и люди, решил он. Секунд десять он прислушивался, а затем снова ушёл на глубину, наблюдая за стрелкой компаса и направляя сани вдоль крутого поворота. Хотя он считанные секунды слышал голоса, ему показалось, что в них были какие-то странные интимные интонации. О чем шёл разговор? О политике? Скучная тема в коммунистическом обществе. Может быть, о хозяйстве? Или о войне? Возможно, потому что голоса звучали как-то подавленно. Америка убивает немало молодых граждан этой страны, так что у жителей есть все основания ненавидеть нас, подумал Келли, а здесь горе от гибели сына мало чем отличается от горя по погибшему сыну дома. Они могут с гордостью говорить о том, что их маленький мальчик пошёл в армию и стал солдатом, — а там его сожгло напалмом, срезало пулемётной очередью или убило авиационной бомбой, как именно это произошло, в общем-то, ничего не меняет, но в каждом случае речь идёт о ребёнке, который когда-то сделал свой первый шаг и произнёс слово «папа» на родном языке. Однако некоторые из этих маленьких мальчиков, став взрослыми, приняли участие в операции «Нежный цветок», и Келли не испытывал ни малейших угрызений от того, что убивал их. Разговор, услышанный им, несмотря на то, что он не понимал, о чем идёт речь, звучал очень по-человечески, и тут неизбежно напрашивался вопрос: почему они кажутся другими, не такими, как все?
