Том прислушался к себе, вспоминая ту привычную обреченность загнанного зверя, с которой он выезжал из дома. Но на душе у него, несмотря на за этот тревожный день, было по-настоящему хорошо и спокойно.
– Ладно, переживем! – наконец сказал он. – Главное, что все дома живы. А что же это со мной такое было? Я же
– Я же говорил! Клемануло тебя просто. Это, наверное, после сотрясения. Бывает. Одно ясно: домой нам нельзя.
– Нет, с Индейцем все как-то сложно. Его же местные знают как барабанщика. Если бы он на ментов работал, наверное, тоже бы знали.
– Скажешь тоже.
– Все равно что-то тут не вяжется. Короче, нужно найти его и все выяснить.
– Ага! А он нас под белы ручки…
– А зачем Лелику весь этот цирк с Крымом? Что, у него ближе ментов нет? Мы же могли не доехать, могли остаться у твоего дяди, могли еще что-то…
– Да. С дядей непонятно, – согласился Монгол. – И опять-таки он хороший барабанщик. А хорошие барабанщики на ментов работать не могут.
Над морем уже повисла сизая утренняя дымка, когда они добрались до своей поляны. Нарождался новый день.
«Уже утро. Хорошо-то как!» – Том старался не думать о том, что услышал. Вытянувшись на душистом сене, он укрылся шторой и заснул по-детски безмятежным сном.
– А может, и не сдаст, – спросонья подтвердил Монгол.
Погода резко ухудшилась. На побережье задул с гор холодный пронизывающий ветер. Над гордыми утесами Ай-Петри клубились черные грозовые облака. Море будто чем-то тревожилось. Оно негостеприимно переливалось свинцовым блеском, бурлило водоворотами под затянутым дымкой солнцем. Лезть в него совсем не хотелось.
Они сидели на обрыве, пили чай и обсуждали, что делать дальше.
– Я тут подумал. А давай письмо прочитаем, – сказал Том. – Может, поймем что-то?
Монгол молча полез в сумку, нашел там конверт, раскрыл.
– «Здравствуй, дорогой Миша. Насилу сплавил этих оболтусов из дома. Накорми их, дай переночевать и гони в шею. С любовью, Лелик».
– Может, шифровка какая? – Том взял письмо, посмотрел на свет, покрутил.
– Вроде больше ничего.
– Над огнем нужно подержать, – Монгол зажег спичку.
– Пусто.
Монгол спрятал письмо в конверт и вдруг расхохотался.
– Да не, лажа какая-то. Индеец явно не при делах. Нужно в Партенит. И чем скорее – тем лучше. А Лелик – еще тот друг. Мог бы как-то по-человечески написать. Гони, говорит, в шею. Но не мент, это точно. Ну что, вперед? Может, хоть пожрем разок нормально. Хотя я бы хотел барабанить поучиться.
– Может, вообще его выкинуть? – Том кивнул на сумку.
– Письмо?
– Ага.
– Не надо. Без него вообще беспонтово. Давай к нему с приветом завалим, а там посмотрим по ситуации. Если с порога прогонит – письмо отдадим. Ну что, когда двинем?
– Чего тебе приспичило? Успеем еще.
– Надоело уже тут. – Монгол посмотрел вокруг. – Дрова эти достали, рукомойники. А вдруг он впишет? Хочется уже пожить по-человечески. На кровати поспать, яичницу пожарить на плите.
– Не понимаю, чем тебе тут не живется? Вот домой вернешься, будет тебе и кровать, и яичница. А если не впишет? Народ вокруг веселый, только знакомиться стали.
– Если Лелик не впишет, я бы в Планера двинул. Там хоть Вероника есть. Можно сказать, любимый человек. А тут народу много стало. Надоело, короче. С молчунами как-то спокойнее было.
– Ну давай еще денька три поживем и двинем.
– Ладно, – нехотя согласился Монгол.
Действительно, за последние пару дней их поляну плотно заселили. Ближе всего к ним подобрался художник Веня. Его синяя палатка стояла метрах в десяти от них. За ним устроились какие-то Жекины знакомые, которым надоело жить на берегу моря. Чуть дальше, тоже на пятачке над обрывом, обосновался Глеб – потертый жизнью флегматик из Запорожья. Выше, над родником, поселились двое толстяков из Москвы, а на самом краю поляны устроилась семья хиппарей с ребенком. Ребенку было года полтора. У него были васильковые глаза и светлый непослушный чуб. Он никогда не плакал, зато все время стремился сбежать от родителей, и если это удавалось, то носился по поляне, по-пингвиньи махая своими короткими ручонками. Родители зорко следили за ним, отлучаясь только по очереди.
– Параноид! – метко назвал его Глеб. – Психоз, связанный с манией преследования.
– А ты кто? Панк? – спросил Монгол.
– Наверное, – неуверенно сказал Глеб.
– Это просто. Ты что слушаешь?
– Гробов, ДК.
– А, ну тогда панк, – сказал Монгол. – Главное, что не «Сектор Газа». А то подделок развелось. Что групп, что панков.
– Я у Летова дома был, в Омске, – сказал Глеб. – Он на первом этаже живет, в обычной пятиэтажке. И это все басни, что у него дома асфальт на полу, а все стены заклеены вырезанными из журналов глазами.
За спиной послышались веселые голоса.
На тропинке несли с родника воду двое москвичей. Над ними веселым волчком крутился целый комариный рой. Полные, одутловатые, не по возрасту похожие на мешки, с налетом присущей жителям мегаполисов детской наивности на лице, они сильно отличались от остальных. К тому же они говорили не привычное «пацаны», а странное и нелепое «парни».
