– Я знаю, что мой эликсир смирения не принесет мне ни блага, ни покоя, – слегка надтреснуто произнес он. – Дело в том, что познание добра и зла в трезвом состоянии часто оказывается для меня занятием непосильным. Оно уносит меня в бездну бесчеловечности. И чтобы во мне не возник бессмысленный и беспощадный бунт, я подавляю его таким нехитрым способом. Я знаю, что этот бунт не даст мне ни познания, ни отдохновения. Он не решит проблем, а лишь сбросит излишек моего напряжения на окружающих. Как говорится, либерте, эгалите, алиготе. Иногда мне кажется, что все человечество – это погреб. Создатель выпивает нас одного за другим, а наши тела-бутылки отправляет в утиль, на переплавку.
Он, наконец, снял ботинок, обнажив дырявый носок, вытряхнул камушек. Обуваясь, завалился на бок, чуть не упав со скамейки.
– Дай огня, Прометей.
Монгол чиркнул спичкой.
Сделав несколько затяжек, Петрович закрыл глаза и отключился. Монгол покрутился вокруг скамейки, посмотрел по сторонам. Искать Тома в ночном Гурзуфе было глупо. Все равно обратный путь к роднику лежал через «Тарелку», а, значит, рано или поздно Том пройдет мимо. С другой стороны, сторожить пьяное тело ему совсем не хотелось.
– Слышь! – Монгол потряс собеседника за плечо. – Я потопал.
Иван Петрович с трудом разлепил глаза, с потусторонним удивлением посмотрел на Монгола, ослабил на шее галстучный узел.
– А, Генрих?! Ты помнишь, что это за галстук?
– Генрих не стреляет. Мне больше нравится Вальтер, – усмехнулся Монгол, вспомнив самодельный Ванькин пистолет.
– Не-ет, Генрих, ты помнишь, что это за галстук. Это удавка. Это виселица, на которой давно болтается моя жизнь!
– Я не Генрих. Похоже, ты перебрал, Петрович.
Монголу сразу стало скучно. Интересные разговоры явно кончились.
Он постоял еще минуту, раздумывая, что делать, и тут в дальнем конце аллеи появился одинокий силуэт.
Фигура странно перемещалась зигзагами от фонаря к фонарю.
Грызя листок лавра, он напряженно всматривался вдаль, пока, наконец, не догадался, в чем дело. Заглядывая в урны, к их скамейке медленно приближался бомж.
– О! Диоген! – засмеялся Монгол, не спуская глаз с бродяги.
– Диоген?! Что за ложа? Это в Лондоне? – тут же отозвался Иван Петрович, не открывая глаз.
– Да, брат, крепко ты на курорте лишним градусом здоровье подорвал. Слышь, Петрович. У тебя трешки нет до получки?
– Увы мне. Я рад и тем крохам удовольствия, которые выпадают на моем жизненном пути, – ответил масон.
– Я так и думал, – хмыкнул Монгол.
– Я питаю свой внутренний труп, но не питаю иллюзий, – продолжал Иван Петрович. – Но время читает мою книгу жизни слишком быстро. Я боюсь не успеть. У меня такое чувство, что они (он вздернул руку вверх) водят нас за нос. Они морочат нам голову! В реальности у нас нет никакого влияния. Нет, мы не избалованы. Мы хотим всего чуть-чуть: истины и сладкой жизни. Чтобы впустили, так сказать, в лоно. Брюссель, Гамбург. Поездки, стажировка. Чистая постель, завтрак в номер. Но, по совести говоря, мы для них – слуги в прихожей. Мы никто!.. Нам давно пора устроить великую братскую революцию. Перебирайся к нам, в Питер, Генрих. Взносы, конечно высокие, но посильно. Нам нужно снести этот шалман ко всем чертям. Я слишком стар и слаб, чтобы провернуть такое в одиночку. Мастеру нужен подмастерье. Ты! Ты станешь нашим Робеспьером!
Монгол почти не слушал эту малопонятную и несвязную исповедь, которая к тому же становилась все тише. Он решил дождаться, пока бомж пройдет мимо, и тогда уже точно уйти.
– Молчишь? Ты не отвертишься, Генрих! – Иван Петрович полез во внутренний карман пиджака и извлек оттуда авторучку. – Я напишу тебе адрес. Бумага… Где же бумага?
Порывшись в карманах, он обнаружил подаренную Степаном купюру.
– Петрович, ты что? – отшатнулся Монгол. – Это же баксы!
– Наш фирменный бланк. – Иван Петрович начертал на стодолларовой банкноте несколько непонятных каракуль.
– Держи. Это пропуск. Будь готов, брат.
– Да без проблем. Всегда готов! – Монгол, еще не веря самому себе, аккуратно спрятал купюру в карман.
– И смотри, без шуток. Ты же знаешь, я умею читать по лицам.
– А что сейчас у меня написано? – ухмыльнулся Монгол. Его лицо сияло.
– Сядь рядом! – Иван Петрович осоловело вгляделся куда-то сквозь Монгола, и вдруг неожиданно поцеловал его в губы.
– Придурок! – Монгол оттолкнул его, вскочил, отплевываясь, и зашагал по аллее прочь.
– Лицом к лицу лица не увидать, – послышалось вслед.
Том шел рядом со Степаном. Аллея кончилась, и компания вышла на набережную.
