Незаметно бежали дни, спешило в прошлое жаркое лето, укутанное в пестрый халат цветущего юга. Крым, этот край бесконечного праздника, дышал зноем, благоухал разогретой смесью сосновых, кипарисных, розмариновых и еще невесть каких ароматических растений, которые каждой своей колючкой цеплялись за жизнь и за ноги. В разлитом безмятежном тепле притупились страхи и опасения. Каждый вечер гурзуфская «Тарелка» гостеприимно зазывала отдыхающих, и все так же гитары в руках длинноволосых людей боролись с ритмичным уханьем ресторанных колонок. Казалось, что так уже будет всегда, до самой их смерти. Что навеки остановилось над ними горячее солнце, и вечное море у их ног до конца их жизни будет швырять на берег свою фальшивую каменную монету.
Единственной проблемой райского обитания было то, что у них почти кончились съестные припасы. Еда вдруг стала играть в их непростой жизни определяющую роль. Все вертелось вокруг еды, все свободное время тратилось на ее добычу, приготовление и блаженный отдых после приема пищи. Свобода вдруг практически исчезла, и праздные отдыхающие уже не казались Тому жалкими безвольными рабами государственной системы. Вернее, у них были иные зависимости, но и иные свободы. Более того, они, казалось бы, куда более зависимые, могли позволить себе куда больше, чем свободный от всяких систем Том. Эта странная ловушка занимала его, и он не находил из нее выхода. В запасе оставались пачка риса, небольшой кусочек сала, который они тщательно экономили, початая пачка чая, луковица и пара чесночин. Том считал, что отправляться в Партенит следует тогда, когда станет совсем тяжело.
– Чем позже к нему приедем, – тем позже уедем, – рассуждал он.
Монгол уже совсем пришел в себя. После событий в ресторане его тело покраснело, а на следующий день покрылось болезненной сыпью, которая, впрочем, быстро прошла. Он не рассказывал Тому, что именно произошло с ним, медленно, внутри себя переваривая события того вечера, и тот странный сон, который видел. Монгол был благодарен приятелю за то, что тот ничего не спрашивал. В Партенит он уже не рвался, в Гурзуф не ходил, предпочитая отлеживаться под деревом, читать «Маугли» или смотреть на море.
Как-то раз они сидели на обрыве, пили чай с виноградом и смотрели вниз.
– Слышь, Том.
– Чего?
– А ты в Бога типа не веришь?
– А ты?
– А я вот, наверное, поверил.
– Я бы может, тоже поверил. – Том усмехнулся. – Только не могу верить на слово. Это же… Как себя потерять. Ты же другим станешь. Навсегда.
– Тю. Я с любой бабой другой. С одной такой, с другой – этакий. А ты разве нет?
– Не знаю. Нужно быть одинаковым со всеми.
– Или в монахи податься? – скучая, продолжал Монгол.
– Монгол монах! Я представляю, – захохотал Том. – День проживешь, и сбежишь сразу. Если, конечно, из мужского. Там же скука адская!
– Адская? Что ты вообще знаешь об аде? Ты там был?
– А ты?
– Может, и был. – Монгол отвернулся.
– Пошли искупаемся, что ль? Может, внизу какой жратвой разживемся, – меланхолично сказал Том.
– Пошли, – без особой надежды ответил Монгол. – Все равно делать нечего.
Лагерь Жеки оказался пустой. Рядом с их стоянкой скопилась целая гора консервных банок, бутылок, сигаретных пачек, пакетов из-под вина, повсюду валялись яичная скорлупа, картофельные очистки и арбузные корки. Посреди всего этого в гордом одиночестве стоял Толик и ел виноград. На его выпуклом животе чернел мужественный анфас Че Гевары.
– Широко живем! – сказал Том, глядя на гору мусора.
– Не жалуемся, – Толик важно поплевывал виноградными косточками. Виноградины он ловко забрасывал в рот почти от пояса. Иногда они не попадали, и он давил их шлепанцами.
Вдруг, будто что-то вспомнив, он заговорщицки подмигнул Тому.
– Пошли, покажу шось.
Они подошли к одной из земляных складок обрыва. Там, укрытые от прямых лучей солнца, стояли ящики с влажной землей. В них пробивались молодые ярко-зеленые перышки лука и укропа.
– Бач, моя любовь и гордость, – ухмыльнулся Толик. – Огород.
– Виноградом не угостишь, огородник? – спросил Том.
– А ты мне шо?
– А шо надо? – оживился Монгол.
– Ну, не знаю. У меня все есть. – Толик поскучнел. – Шо ж с тебя такого поиметь? О! Придумал. Отожмись тридцать раз. Не, пятьдесят.
– За виноград? Да пошел ты.
– Слабак! – засмеялся Толик. – Та ладно, пошутил я. Щас за так дам. Я сегодня добрый.
Он полез в стоящую под обрывом халабуду. Она была основательно сплетена из веток и тростника, укрыта полиэтиленом, кое-где укреплена досками. В ее наполненном лучами полумраке валялись вперемешку инструменты, банки, какие-то тряпки, матрасы, мотки веревок, коврики и рюкзаки. Некоторые ветки были крепко приколочены к доскам гвоздями. На них висели пакеты с едой и вещами. Было видно, что Толик ко всему подходил основательно.
– Хоромы какие, – присвистнул Монгол, придирчиво оглядывая строение. – Сам построил?
– С братаном! – гордо сказал Толик, доставая из недр постройки небольшую, уже подвявшую кисть винограда. – На, держи.
– Все хорошо, одна неувязка, – вздохнул Монгол. – Ковра на стене не хватает.
– Что, и молоток с собой привез? – Не поверил своим глазам Том.
