«Впрочем, – подумал Монгол, вглядываясь в его лицо, – ничего особенного. Встретил бы я где-нибудь вечерком в „Ромашке“ подобного гражданина, – подумал бы, что это обрубщик с литейки. Зашел на кружечку».
Стены вновь распахнулись, и они вышли на угол широкой квадратной площади, окруженной высокими глухими стенами. Им предстояло пересечь ее по краю, вдоль одной из стен: на другой стороне виднелся узкий каменный проем. Вся площадь была засыпана крупным, будто морским песком. Бесенок семенил по нему легко, проворно, Монгол же ступал тяжело, увязая в песке почти по щиколотку. Его внимание привлек центр площади. Он был огражден невысокой, напоминающей могильную, чугунной оградкой. За ней виднелись разбитые на квадраты небольшие участки земли. На каждом участке стоял совсем крохотный, будто с детской площадки, домик, рядом виднелась маленькая скамейка. У ближайшего домика сидел на скамеечке закутанный в темно-серое тряпье человек. Его сухой силуэт показался Монголу смутно знакомым.
«Отец!» – Его вдруг отчетливо, как спицей, кольнуло в сердце.
Вырвавшись из маленькой, но цепкой ручонки, он ринулся к ограде, легко перемахнул ее, подбежал к отцу. Тот сидел неподвижно, обняв колени, и смотрел перед собой. Рядом с ним стоял наполненный землей маленький гробик, из которого торчало небольшое зеленое деревце.
– Батя…
Отец очнулся, поднял на сына свое изможденное лицо, встал. Он явно хотел что-то сказать, но не мог раскрыть рта. В его глазах была и боль, и мука, и стыд, но в то же время Монгол отчетливо понял, что отец рад встрече.
Он сильно постарел, высох. Его посеревшая кожа была покрыта темно-коричневыми пятнами. Так мог выглядеть человек, лет двести просидевший в холодной сырой яме.
Монгол обнял его, прижал к своей груди, чувствуя, что тот едва тепл.
«Так вот почему он сидит вне своего дома: внутри еще холоднее! – обожгло его. – Им всем не хватает тепла, не хватает солнца, но они не могут умереть, потому что в каждом из них есть его частичка… Крохотная искра вечности, заложенная при рождении!»
– Тебе нельзя здесь долго стоять. – Бесенок дернул его за руку.
Монгол встал, бросил на отца последний взгляд. У того в глазах стояли слезы. Монгол повернулся и пошел, не оглядываясь, дальше.
– Так он умер
…Наконец, стены кончились, и длинный мрачный коридор вдруг превратился в дорогу. Они шли по ней, пока не мелькнул впереди обрывистый берег узкой реки, в которой медленно текла черная, как смоль, вода.
На мосту бесенок остановился.
– Мне дальше нельзя! – сказал он, и исчез.
Монгол перешел через реку и зашагал полями между зеленых холмов к далекой горе, вершина которой терялась в облаках. Неподалеку, в солнечной рощице звонко защебетали птицы, и от этого на душе стало легко и радостно. Он остановился. Птицы то ли пели, то ли разговаривали на непонятном ему языке, издавая звуки длинными расширяющимися клювами, напоминающими старые четырехугольные громкоговорители. Эти незнакомые слова странно откликались у него внутри: он понимал этот язык не умом, а самим сердцем, и оно трепетало от радости. С его плеч будто сняли тяжеленный мешок, который висел на нем в Городе мертвых.
«Надо же, давление у них какое. Глубоко, наверное», – подумалось ему, и сама эта мысль заставила его безмятежно улыбнуться, будто все плохое навсегда осталось там, позади. На душе было невыразимо хорошо. Монгол поднял голову, зажмурился. Солнце по ту сторону моста, – белесое, подернутое дымкой, едва светило и совсем не грело. Здесь же оно лучилось особым, переливающимся огнем, словно окошко в сказочный мир, и грело, будто живое, самую душу. Птицы остались позади, но где-то рядом, – то ли внутри, то ли в легком, благоухающем цветами прозрачном воздухе у дороги, – зазвучала нежная мелодия, напоминающая тонкий звон колокольчиков. Он шел по этой дороге тысячу лет, а музыка все играла…
…Монгол очнулся, когда солнце было уже высоко. Он лежал в конце набережной, недалеко от того места, где они пили. Все тело ломило, будто после соревнований. Лицо горело. Рядом со скамейкой неаппетитной подсохшей лужицей растекся его вчерашний ужин. Монгол медленно поднял тяжелую, как скафандр водолаза, голову, ощупал себя. Кроме сильного похмелья и ссадины на ноге особого ущерба не было. Все его карманы были вывернуты. Денег в носке не оказалось.
– Клофелинщица хренова, – просипел он пересохшим горлом. Зачем-то перекрестился и неровно двинулся к морю. Затем вернулся к скамейке, взял в руки старую зачитанную книгу. На зеленой ее обложке красовалась размашистая надпись: «Маугли».
