– Выходи за меня замуж, – неожиданно для себя ляпнул он и тут же подумал, что сказал это слишком рано. Поспешно и, наверное, не к месту.
– Я подумаю, – Виолетта смущенно повернулась, обдав его волной сладких духов и кокетливо моргнула длинными ресницами.
И они снова чокнулись.
Монгол выпил и подумал, что уже не жалеет о сказанном. Что вот оно и наступило, то долгожданное счастье, когда все по-взрослому, а это и есть та самая, единственная, которую искал. Та самая любовь, о которой мечтают пацаны, – чтобы оба, чтобы с первого взгляда, чтобы красивая, чтобы верная, и – до гробовой доски. Когда чувства – глубже, чем слова, и куда весомее, чем все эти глупые басни убежденных холостяков-неудачников. Когда больше никто не нужен, да и большего нечего ждать, поскольку и нет ничего большего, чем сердце, переполненное любовью к красивой и желанной женщине!
Запах ее духов, ее глаза, близкие, манящие, ее талия, ее грудь, – все это было его, его родным, его любимым, будто принадлежало ему всегда, просто пряталось где-то до поры, до этой сладкой поры обладания.
Виолетта переминалась с ноги на ногу, будто ждала чего-то. «Она ждет от меня каких-то важных слов, дел», – осенило его.
– Ты не подумай чего. Я тебя как увидел, так сразу и полюбил. У меня серьезные намерения. Я все могу, я, знаешь… У меня знаешь, какие друзья! У меня квартира есть. У меня мама добрая. Она будет любить тебя, – ты не думай. А какие она борщи варит!
Виолетта молчала. Монгол осекся.
– Я забыл, а ты откуда приехала? – сказал он, чтобы что-нибудь сказать.
– С Венеры, – ответила девушка.
– Я сразу понял, что ты с другой планеты, – сказал он, удивляясь самому себе, своему лирическому настрою… И в этот миг его мозг, будто старая патефонная пластинка, медленно остановился…
…Сознание вернулось к нему уже глубокой ночью. Он лежал на боку, явно на скамейке, судорожно хватая ртом воздух. Его, видимо, только что стошнило: изо рта медленно стекала тягучая слюна. Он попробовал пошевелиться, но не смог. Все тело потеряло чувствительность, превратилось в бревно. Откликался почему-то лишь придавленный телом мизинец левой руки. Перед глазами мутным расплывчатым пятном блестели залитые рвотой доски скамейки. Напротив, неподалеку, стоял фонарный столб. Его яркий белый свет до боли, будто сваркой, резал ему глаза.
Где-то совсем рядом звенели женские голоса.
Он прислушался. Сознание было словно в сумерках, но все же достаточно ясное, чтобы понимать, что происходит.
– Ты его убила? – спрашивал высокий женский голосок. Монгол узнал его. Это была та самая Ирка, которая пришла в бар с компанией Чернявого. Ему стало неуютно от своего беспомощного состояния.
– Не-а, пожалела, – отвечала ей Виолетта. – Забавный такой лошок, из провинции. Жениться мне предлагал.
– А деньги? Не нашла?
– В карманах нет. Похоже, что пропил все, гад. Или спрятал где-то. Я видела у него не меньше лимона.
– Мальчики тоже ничего не нашли. Валера на баре сказал, что должны вроде остаться, но я Артуру не сказала. Он в последнее время на меня совсем волком смотрит. Кобель.
– Может, в трусы спрятал? Или в носки?
Монгол почувствовал, как холодные женские руки снимают с него ботинок.
Он опять попытался пошевелиться, но с ужасом понял, что совершенно парализован. Его тело было будто придавлено тяжелой каменной плитой.
– О, и вправду что-то есть! Ха, да тут копейки. На опохмел оставил, гад.
– А в трусах поискать не хочешь?
Девушки снова засмеялись.
– Ты мне, кстати, за юбку Ленкину еще должна.
– Да помню я. Видишь, не подфартило. У-у, гад. Все пропил. Только зря клофелин потратила, – ответила Виолетта, и Монгол почувствовал легкий удар каблуком.
– Злая ты, Танька. Он на тебе жениться хотел.
– Как же, жениться! С его мамой жить в Кацапетовке? Им, кобелям, одно нужно, – запрячь и ехать. Ладно, пошли домой. Вон книжка какая-то валяется… Подложи ему под голову, что ли, чтобы язык не заглотил.
И девушки, весело смеясь, зацокали по набережной своими высокими каблуками.
…Монгол шел по узкому и длинному коридору. По обе стороны, в грубо отесанных каменных стенах, виднелись широкие темные ниши. В их сумеречной глубине просматривались огромные сковороды и котлы, подсвеченные багровыми сполохами костров. В котлах варились живые люди. Все они истошно вопили: их унылый и обреченный крик сливался в протяжный вой, уходящий вверх, в почти смыкающиеся над головой закопченные каменные своды.
