– Ты наверное ждешь, что я скажу нечто вроде: «Страну спасет террор». «У власти сволочи». «Нужны новые чистки». «В борьбе обретем мы право свое». Да ничего подобного я не скажу, – продолжал Глеб. – Я скажу, что все это бесполезно. Я анархист. Что бы ни построили, повсюду будет все та же ложь, лицемерие и эксплуатация. И дело не только в том, что цепочка избирательного права выталкивает наверх сплошь то, что не тонет. А в том, что большинство людей вообще не готово жить честно. Они просто не умеют так жить. Честность – это миф, идеал, это из области бабушкиных сказок на ночь. Их совесть забита, задавлена с детства. Они привыкли прогибаться и врать, вначале маме, потом учителям, жене, начальству, детям. Себе. Есть люди, которые об этом не думают. Есть те, которые приняли это, и живут с особым цинизмом, наплевав на бабушку и ее идеалы. Но есть другие. Они чувствуют эту повсеместную ложь. Они понимают эту слабость человеческую перед ложью, это пресмыкательство перед начальником, перед чиновником, перед ментом. Они не хотят участвовать во всей этой трахомудии. На кой ляд, говорят они, вся эта система, если мои родители всю жизнь горбатились на заводе, а в итоге могли позволить себе путевку в какую-то Евпаторию, и то по большому блату, и не каждый год. Где справедливость? Почему я, нищий, но свободный, не могу приехать в красивый Гурзуф, Симеиз или Ялту, чтобы купаться там, где я хочу, а не там, куда меня направит мой купленный с потрохами профсоюз? Может, я хочу плавать рядом с моим начальником цеха или председателем колхоза?.. Поэтому никакой победы быть не может. Ни при совке, ни при капитале, никогда и нигде. Есть только два варианта: бежать куда-то в Сибирь, в тайгу, жить там самодостаточно. Или просто сдохнуть. Так что строй, не строй, – все бесполезно, кроме перманентной революции, поскольку эта тема борьбы за честность, за справедливость, за равенство – она идет сквозь века. Может, раньше это были святые. Сейчас вот – панки, хиппи. Идеология свободы находит свое воплощение в каждом веке, в каждом обществе. Поэтому дело не в том, как они называются, а в том, что чувствуют, как живут. Такое вот юродство как форма обличения окружающего лицемерия.
– Замечу! Юродство себя ради, – вставил Веня.
– Нет, не себя, – ответил Глеб. – В панке вообще себя очень мало, а по-хорошему-то и быть не должно. Правильный панк может быть только ретранслятором вечной чистой истины, а там, где примешивается человек, там появляется уже какой-то ил, мусор. Панк по сути и с жизнью-то мало совместим, он не от мира сего. В идеале панк должен умирать при родах. Когда у человека открывается острое чувство фальши во всем, что происходит вокруг, тогда у него появляется жажда по Настоящему. Вот читаешь, скажем, Достоевского, или, там, Кизи. Или Маркеса. И понимаешь: вот, они сказали Истину. Донырнули до нее, как ныряльщик ныряет за жемчужиной, вытащили на поверхность. Ты это чувствуешь, тебе хочется кричать: да! Да! Это так! Они заставили тебя на секундочку коснуться того, что вечно ускользает. Что не требует доказательств, потому что сердце чувствует его истинность. Того, ради чего мы вообще созданы на этом свете. Ведь человек, коснувшийся Истины, понимает, что она важнее всего, пытается хоть какое-то время жить ей, нести ее в себе. Поэтому дело не во Вьетнамской войне. Вьетнам – это декорации времени для сцены, на которую вышла вечная Истина, спусковой крючок для очищения цивилизации. Ведь разрушение чего-то плохого всегда несет чувство очищения. Достоевский несет, Берроуз несет. И до нас докатилось вот это, – искреннее, невыразимое, вечное. То, из-за чего все еще наступает завтрашний день. Иначе не было бы всей этой тяги, не было бы бесконечных «собак» в Крым, забитых искренними и честными людьми с пустыми карманами.
– Как говорит моя мама, ты ищешь завтрашний день в другом месте. Вот что стало с этим бунтом? Где теперь все эти Кизи и Лири? А нету их. Повыдохлись! Одного поколения хватило, потом вновь пришла попса. Это как с большевиками. Вначале верили, потом делали вид, что верят, а потом и кривляться надоело. Плодов не густо.
Все замолчали, завороженно глядя в ночной костер.
– Что тут непонятного? Те за бабки думают, а наши за веру, – из тьмы раздался голос Монгола. – Это потому, что авторитеты у нас с ними разные. Я вообще уверен, что любой авторитет из всех этих, общепризнанных, – зло! Достали все эти классики. Ходят за тобой гуртом, с пеленок. Поглядывают с портретов, строго так смотрят. Что-то там требуют, чего-то ждут от тебя. Чтобы ты их читал, чтобы ты им верил. А ведь они так же встроились в этот мир. Так же квасили, женам изменяли. Какие они авторитеты? Написать можно всякое. А копнешь человека, а там земля одна. Но ты будь либо авторитет, либо не отсвечивай. А эти, которые правят нами, они как бы приводят их в свидетели, хотя сами по себе вообще по жизни никто. Они просто вовремя прогнулись, хорошо устроились. Но ты как бы уже с детства всем этим гениям должен…
